— Прекрасно.
Я не так уж сильно заинтересован.
Просто не пойму. На мой взгляд, ваша дипломатическая почта со ссылкой на лорда Дорвина, — тут Хардин приподнял верхнюю губу, оскалившись в улыбке, — стала в какой-то степени причиной этого маленького дружеского послания.
В противном случае они бы еще подождали. Хотя, учитывая настроения Комитета, сомневаюсь, что это помогло бы Терминусу.
— Как вам удалось прийти к такому замечательному выводу? — спросил Ян Фулхам.
— Довольно просто.
Для этого требуется то, на что вы обращаете мало внимания, — здравый смысл.
Видите ли, существует одна наука, известная под названием символической логики, которая позволяет очистить человеческую речь от ненужного хлама, обнажая голую истину.
— И что дальше? — спросил Ян Фулхам.
— Я применил ее к этому документу.
Мне это, конечно, ни к чему, потому что я прекрасно понимаю, о чем идет речь, но, кажется, я смогу скорее символами, нежели словами, объяснить содержание этого документа пяти ученым-физикам, то есть вам.
Хардин вынул несколько листков бумаги из папки, лежащей у него под рукой, и разложил их.
— Между прочим, сделано все это не мной, — сказал он.
— Мюллер Холк из отдела Логики подписался под этим анализом, в чем вы можете убедиться.
Пиренн наклонился над столом, чтобы лучше рассмотреть документы, а Хардин продолжил:
— Письмо с Анакреона оказалось несложной проблемой, потому что люди, писавшие его, скорее люди дела, а не слов.
Если смотреть на символы, в нем ясно, хотя и не совсем квалифицированно, высказано одно утверждение. Словами же оно переводится грубо, слушайте, как:
«Или вы в течение недели дадите нам то, что мы хотим, или мы перебьем вас к чертовой матери и все равно возьмем все, что нам нужно».
Наступила тишина. Пять членов Комитета начали изучать строчки с символами. Спустя некоторое время доктор Пиренн уселся в кресло и неуверенно откашлялся.
— Так какой же вы предлагаете выход, мэр Хардин?
— Кажется, никакого.
— Прекрасно.
Хардин сложил листки.
— Теперь вы видите перед собой копию договора между Анакреоном и Империей. Договор, между прочим, подписан по поручению императора тем самым лордом Дорвином, который был здесь на прошлой неделе. Рядом с договором вы можете различить его символический знак.
Договор заключал в себе пять страничёк мелкого шрифта. Анализ же был написан всего на половине листа.
— Вы могли бы заметить, господа, что примерно 90 % договора выпало из анализа как полная бессмыслица, а все важное можно выразить довольно интересным образом:
«Обязательства Анакреона по отношению к Империи — никаких!
Власти Империи над Анакреоном — никакой!»
И вновь все пятеро сосредоточились на договоре, а когда они оторвались от бумаг, Пиренн обеспокоенно заявил:
— Кажется, все верно.
— В таком случае, вы признаете, что договор этот не больше и не меньше, как декларация полной независимости Анакреона и подтверждение этого императором?
— Выходит, так.
— И вы полагаете, что Анакреон не понимает этого и не захочет усилить свою независимость? Он даже не допускает, что со стороны Империи может исходить какая-то угроза.
Особенно если учесть, что Империя беспомощна и не сможет выполнить ни одной из своих угроз, так как в противном случае…
— Но тогда, — вмешался Сатт, — как мэр Хардин относится к заверениям лорда Дорвина в том, что Империя окажет нам поддержку?
Его гарантии были… — он пожал плечами.
Хардин откинулся на спинку стула.
— Вы знаете, это самое интересное из всего, что происходит.
Признаюсь, когда я увидел его светлость, решил, что он самый настоящий осел, но в конце концов выяснилось: это исключительно умный утонченный дипломат.
Я взял на себя смелость записать разговор с ним на пленку.
Раздались протестующие крики, а Пиренн в ужасе открыл рот.
— Что здесь предосудительного? — недоуменно спросил Хардин.
— Конечно, нарушение правил гостеприимства и вообще то, чего не сделал бы порядочный джентльмен.
К тому же, если бы его светлость поймал меня за руку, было бы не очень приятно, но ведь все обошлось, а пленка у меня.
Я запечатал ее, потом переписал на бумагу и также отправил Холку на анализ.
— И каковы результаты анализа? — осведомился Лан дин Краст.
— Вот это, — начал Хардин, — и есть самое интересное.
Анализ, о котором идет речь, оказался самым трудным из всех трех, проведенных в лаборатории.
Когда Холку удалось устранить все бессмысленные утверждения, смутные полунамеки и прочую ерунду, не осталось ровным счетом ничего.
Ни одного слова.