Послезавтра его значение в делах Терминуса не будет стоить и ломаного гроша.
Ли медленно кивнул головой.
— Все-таки странно, они ничего не предприняли, чтобы остановить нас.
Ведь вы сами говорили — они что-то подозревают.
— Один только Фара.
Иногда он заставлял меня нервничать.
Пиренн подозревал меня с того самого момента, как я был избран.
Но дело в том, что они никогда не обладали способностью понять, что к чему в действительности.
Они признают только авторитеты и уверены, что император всемогущ уже потому, что он император.
И они не сомневаются, что Комитет (только потому, что этот Комитет действует во имя императора) не может очутиться в таком положении, когда не посмеет отдавать приказания.
Такая неспособность понять возможность заговора — наш лучший союзник.
Мэр тяжело поднялся с кресла и подошел к умывальнику.
— Они неплохие ребята, Ли, когда не занимаются ничем, кроме своей Энциклопедии. И мы присмотрим за тем, чтобы в будущем они занимались только ею.
Они абсолютно беспомощны, когда речь идет об управлении Терминусом.
А сейчас ступайте и дайте делу ход.
Я хочу побыть один.
Хардин присел на угол стола и уставился на чашку с водой.
Великий Космос!
Если бы он почувствовал ту уверенность, с которой говорит!
Флот Анакреона должен прибыть через два дня, а чем располагает он, мэр Хардин, кроме желания и полудогадок о том, что планировал Хари Сэлдон на эти пятьдесят лет?
Ведь он не был даже самым обычным психологом — так, недоучка, пытающийся понять самый великий ум Галактики!
Если Фара прав, если вся проблема была только в Анакреоне, если Хари Сэлдон был действительно заинтересован только в создании Энциклопедии… тогда какой, черт возьми, ценой достанется ему затеянный переворот?
Мэр пожал плечами и выпил воды.
В помещении, где хранился Сейф, стояло намного больше шести стульев, как будто ожидалось, что сюда придет куда большее количество народа.
Хардин заметил это, задумался и скромно устроился в уголке, подальше от остальных.
Члены Комитета отнюдь не возражали против этого.
Они говорили между собой шепотом, и до Хардина сначала доносись отдельные слова, но потом шушуканье стало еще тише.
Из всех собравшихся только Джордж Фара казался относительно спокойным.
Вынув часы, он мрачно следил за стрелками.
Хардин тоже посмотрел на часы, потом на стеклянный куб, абсолютно пустой и занимающий половину комнаты.
Этот куб был единственной непривычной деталью во всей обстановке. Больше ничего не указывало на то, что где-то крошечная частичка радия отсчитывает последние секунды до точного мгновения, когда щелкнет тумблер, произойдет соединение и…
Свет померк, но не погас — остался бледный желтый накал ламп. Все произошло с такой быстротой, что Хардин подпрыгнул на своем месте.
Он изумленно взглянул на лампы, висящие в старомодных оправах, а когда снова перевел взгляд, стеклянный куб уже не был пустым.
В нем различалась фигура старика в инвалидном кресле.
Несколько мгновений человек молчал, потом закрыл книгу, лежащую на коленях, и начал медленно перебирать ее пальцами.
Затем человек улыбнулся, и все его лицо, казалось, ожило.
Фигура сказала:
— Я — Хари Сэлдон.
Голос был по-старчески мягок.
Хардин поймал Себя на мысли, что чуть не привстал с кресла, чтобы представиться.
Голос продолжал все так же театрально и неторопливо:
— Как вы могли заметить, я прикован к этому креслу и не могу встать, чтобы поприветствовать вас.
Ваши бабушки и дедушки улетели на Терминус всего несколько месяцев назад по моему времени, и с тех пор меня разбил довольно неприятный паралич.
Я не могу вас видеть, так что, сами понимаете, не могу приветствовать по-настоящему.
Я даже не знаю, сколько вас здесь собралось, но наша встреча не должна носить формальный характер.
Если кто-то из вас стоит, сядьте, пожалуйста, если кто-то хочет курить — курите, я не возражаю.
С его губ слетел легкий смешок.
— Да и как я могу возражать: меня здесь нет.
Рука Хардина потянулась за сигарой, но он отдернул ее и стал слушать дальше.
Хари Сэлдон отложил книгу в сторону, как будто рядом стоял стол. Когда он отвел руку, книга исчезла.