— Потому что уже шестеро людей знают об этом. Вы, я, трое других послов и Иоганн Ли. А я очень боюсь, что идея Сэлдона заключается в том, чтобы никто ничего не знал.
— Но почему?
— Потому что даже развитая психология Сэлдона была ограниченной.
Он не мог рассчитывать поведение отдельных личностей так, как вы не можете применить кинетическую теорию газов к отдельным молекулам.
Он работал с толпами, с населением целых планет, которые не обладают знаниями о будущих своих действиях и в конечном результате подчиняются его уравнениям.
— Это не так просто.
— Но это так.
Я не знаю психологию в такой степени, чтобы объяснить вам это научно.
Но для вас не секрет, что на Терминусе вообще нет ученых психологов, так же, как и математических книг по этому вопросу.
Совершенно очевидно, что Сэлдон не желал, чтобы кто-то на Терминусе обладал умением высчитывать будущее наперед.
Он хотел, чтобы мы шли к цели слепо, а следовательно, согласно законам психологии толпы.
Как я уже однажды вам говорил, я не имел понятия, что случится после выдворения анакреонцев с Терминуса.
Я просто хотел установить равновесие сил, не более того.
И только значительно позже мне показалось, что понимаю, куда влекут нас события, но я предпринял все возможное, чтобы действовать, не исходя из этого знания.
Если бы в результате своего предвидения я вмешался в события, боюсь, что с Планом Сэлдона было бы покончено.
Вересов задумчиво кивнул головой.
— Мне не привыкать к таким сложным рассуждениям. Я наслушался и не таких в Храме Анакреона.
А как вы думаете определить тот самый момент, когда нужно будет действовать?
— Этот момент уже известен.
Вы сами признаете, что как только космический крейсер будет починен, ничто не остановит Венуса, и он нападет на Основание.
Тогда у нас не будет больше выбора.
— Вы правы.
— Вот и хорошо.
Это — что касается внешней политики.
Тем временем вы не можете не признать, что следующие выборы дадут нам новый враждебно настроенный Совет, который насильственно навяжет Терминусу военные действия против Анакреона.
Здесь тоже нет никакого выбора.
— Вы правы.
— И как только из всех этих альтернатив у нас будет одна-единственная, считайте, что наступил кризис.
Тем не менее я взволнован.
Хардин замолчал, и Вересов терпеливо стал ждать.
Медленно, почти неохотно, мэр продолжил:
— У меня есть мысль, едва уловимая, что нарастание внешнего и внутреннего кризисов было запланировано одновременно.
Но сейчас здесь наблюдается разница в несколько месяцев.
Венус, вероятно, атакует еще до весны, а выборы будут только через год.
— По-моему, это неважно.
— Не знаю, может быть, так произошло из-за каких-то погрешностей, а может быть, и потому, что я слишком много знаю.
Я всегда старался вести себя так, чтобы предвидение никак не повлияло на мои действия.
Однако не могу точно сказать, какой это может дать эффект.
Как бы то ни было, — Хардин поднял глаза, — я принял твердое решение.
— Какое именно?
— Когда разразится кризис, отправлюсь на Анакреон.
Я хочу опять быть на месте… — О, да я слишком много наговорил.
Уже поздно.
Давайте закончим с делами, отправимся в какое-нибудь милое местечко и приятно проведем вечер.
— Нет, уж лучше прямо здесь, — сказал Вересов.
— Не хочу, чтобы меня узнали, а то представляете, что скажет эта ваша новая партия?
Попросите принести коньяк сюда.
Хардин так и сделал, правда в очень умеренном количестве.
В те дни, когда Галактическая Империя охватывала собой всю Галактику и Анакреон был самым богатым вассалом на периферии, многие императоры посещали дворец вице-короля.
И ни один из них не уехал отсюда, не испытав себя хоть раз в королевской охоте, когда свита в скоростных катерах, вооруженная игольчатыми пистолетами, вступала в противоборство с летающей пернатой крепостью, которую жители называли птицей пайк.