Уже не в первый раз общественное мнение восставало против методов экспериментального исследования.
Доктор Моро был изгнан из страны.
Может быть, он и заслуживал этого, но безразличие других исследователей, отречение от него большинства его собратьев-ученых были все же постыдны.
Правда, судя по сообщению журналиста, некоторые из его опытов были бессмысленно жестоки.
Быть может, ему удалось бы примириться с обществом, прекратив свои исследования, но он не пошел на это, как сделало бы на его месте большинство людей, испытавших однажды невыразимое счастье заниматься наукой.
Он не имел семьи, и ему надо было заботиться только о себе…
Я чувствовал уверенность, что это тот самый Моро.
Все указывало на это.
И вдруг мне стало ясно, для чего предназначались пума и другие животные, доставленные вместе с остальным багажом за ограду позади дома. Странный, слабый, смутно знакомый запах, который я до сих пор ощущал только подсознательно, вдруг стал осознанный: это был антисептический запах операционной.
Я услыхал за стенкой рычание пумы и визг одной из собак, которую как будто били.
Собственно говоря, для всякого образованного человека в вивисекции нет ничего настолько ужасного, чтобы обставлять ее такой тайной. Но в результате какого-то странного скачка мысли остроконечные уши и светящиеся глаза слуги Монтгомери снова ярко представились мне.
Я смотрел на зеленую морскую даль, расстилавшуюся перед моими глазами, на волны, пенившиеся под напором свежего ветерка, и странные воспоминания последних дней одно за другим мелькали в моей голове.
Что же все это значит?
Эта глухая ограда на пустынном острове, этот известный вивисектор, эти искалеченные и обезображенные люди?..
8. КРИК ПУМЫ
Около часу дня мои размышления были прерваны приходом Монтгомери. Его странный слуга следовал за ним, неся на подносе хлеб, какие-то овощи и другую еду, а также бутылку виски, кувшин воды, три стакана и три ножа.
Я искоса посмотрел на это удивительное существо и увидел, что оно тоже наблюдает за мной своими странными, бегающими глазами.
Монтгомери объявил, что будет завтракать вместе со мной, а Моро слишком занят, чтобы присоединиться к нам.
– Моро? – сказал я. – Мне знакома эта фамилия.
– Черт побери! – воскликнул он. – И что я за осел, зачем я вам это сказал!
Мог бы раньше подумать.
Ну, да все равно, это послужит вам намеком на разъяснение наших тайн.
Не хотите ли виски?
– Нет, спасибо, я не пью.
– Хотел бы я быть на вашем месте!
Но бесполезно жалеть о невозможном.
Это проклятое виски и привело меня сюда. Оно и одна туманная ночь.
И я счел еще за счастье, когда Моро предложил взять меня с собой.
Странное дело…
– Монтгомери, – прервал я его, как только закрылась наружная дверь, – отчего у вашего слуги остроконечные уши?
– Черт побери! – выругался он с набитым ртом и с минуту изумленно смотрел на меня. – Остроконечные уши?
– Да, остроконечные, – повторил я возможно спокойнее, но со стесненным дыханием, – и поросшие шерстью.
Он преспокойно принялся смешивать виски с водой.
– Мне всегда казалось, что уши его не видны из-под волос.
– Я увидел их, когда он нагнулся, чтобы поставить на стол кофе.
И глаза у него светятся в темноте.
Монтгомери уже пришел в себя от неожиданности.
– Я и сам замечал, – спокойно сказал он, слегка шепелявя, – что у него с ушами действительно что-то неладно, у него такая странная манера тщательно прикрывать их волосами.
Как же они выглядели?
Я был уверен, что он просто притворяется, но не мог уличить его во лжи.
– Они остроконечные, – повторил я, – маленькие и покрытые шерстью, несомненно, покрытые шерстью.
Да и весь он самое странное существо, какое я когда-либо видел.
Резкий, хриплый, звериный крик, полный страдания, донесся до нас из-за ограды.
По его ярости и силе можно было догадаться, что это кричит пума.
Я заметил, как Монтгомери вздрогнул.
– Да? – сказал он вопросительно.
– Откуда вы его взяли?
– Он из… Сан-Франциско.
Действительно, он безобразен.
Какой-то полупомешанный.