Не могу хорошенько припомнить, откуда он.
Но я привык к нему.
Мы оба привыкли друг к другу.
Чем же он так поразил вас?
– Он весь как бы противоестественный, – сказал я. – В нем есть что-то особенное… Не примите меня за сумасшедшего, но близость его возбуждает во мне дрожь омерзения, как прикосновение чего-то нечистого.
В нем, право, есть что-то дьявольское.
Слушая меня, Монтгомери перестал есть.
– Ерунда, – сказал он. – Я этого не замечал.
Он снова принялся за еду.
– Мне это и в голову не приходило, – проговорил он, прожевывая кусок. – По-видимому, матросы на шхуне чувствовали то же самое… И травили же они беднягу!..
Вы сами видели, как капитан…
Снова раздался крик пумы, на этот раз еще более страдальческий.
Монтгомери выругался.
Я уже почти решился спросить у него о людях, виденных мною на берегу.
Но тут бедное животное начало испускать один за другим резкие, пронзительные крики.
– А ваши люди на берегу, – все же спросил я его, – к какой расе они принадлежат?
– Недурные молодцы, правда? – рассеянно ответил он, хмуря брови при каждом новом крике животного.
Я замолчал.
Снова раздался крик, еще отчаяннее прежних.
Он посмотрел на меня своими мрачными серыми глазами, подлил себе еще виски, попытался завязать разговор об алкоголе и стал уверять, что им он спас мне жизнь.
Казалось, ему хотелось подчеркнуть, что я обязан ему жизнью.
Я отвечал рассеянно.
Завтрак наш скоро кончился. Урод с остроконечными ушами убрал со стола, и Монтгомери снова оставил меня одного.
Завтракая со мной, он все время был в состоянии плохо скрываемого раздражения от криков подвергнутой вивисекции пумы.
Он жаловался, что нервы у него шалят, и в этом не приходилось сомневаться.
Я чувствовал, что эти крики необычайно раздражают и меня. В течение дня они становились все громче.
Их было мучительно слышать, и в конце концов я потерял душевное равновесие.
Я отбросил перевод Горация, который пробовал читать, и принялся, сжимая кулаки и кусая губы, шагать по комнате.
Потом я стал затыкать себе уши пальцами.
Но крики становились все нестерпимее. Наконец в них зазвучало такое предельное страдание, что я почувствовал себя не в силах оставаться в комнате.
Я вышел на воздух, в дремотный жар полуденного солнца, и, пройдя мимо главных ворот, по-прежнему запертых, повернул за угол ограды.
На воздухе крики звучали еще громче.
Казалось, будто в них сосредоточилось все страдание мира.
Все же, думается мне (а я с тех пор не раз думал об этом), знай я, что в соседней комнате кто-нибудь страдает точно так же, но молча, я отнесся бы к этому гораздо спокойнее.
Но когда страдание обретает голос и заставляет трепетать наши нервы, тогда душу переполняет жалость.
Несмотря на яркое солнце и зеленые веера колеблемых морским ветром пальм, весь мир казался мне мрачным хаосом, полным черных и кровавых призраков, до тех пор, пока я не отошел далеко от дома с каменной оградой.
9. ВСТРЕЧА В ЛЕСУ
Я пробирался через кустарник, покрывавший холм за домом, почти не разбирая дороги. Миновав густую купу прямоствольных деревьев, я очутился на противоположном склоне холма, у подножия которого по узкой долине бежал ручей.
Я остановился и прислушался.
То ли за дальностью расстояния, то ли из-за густоты леса, но ужасные звуки больше не долетали до меня.
Вокруг было тихо.
Но вот из кустов выскочил кролик и бросился со всех ног вниз по склону холма.
Постояв немного, я уселся в тени на опушке.
Место было красивое.
Ручейка совсем не было видно за пышной растительностью, покрывавшей его берега, и только в одном месте треугольником блестела гладь воды.
На другом его берегу в синеватой дымке виднелась густая чаща деревьев и ползучих растений, а над ними сияло ясное голубое небо.
Тут и там были разбросаны белые и малиновые пятна каких-то цветов.
Некоторое время взгляд мой блуждал вокруг, но затем мысли мои снова вернулись к странностям слуги Монтгомери.
Однако было слишком жарко для напряженных размышлений, и скоро я впал в какое-то расслабленное состояние, нечто среднее между сном и бодрствованием.
Не знаю, сколько прошло времени, как вдруг меня разбудил легкий шорох на другой стороне ручья.