– Судя по вашему рассказу, – сказал он, – это, вероятно, был призрак.
Меня охватило внезапное раздражение, которое, однако, исчезло так же быстро, как и возникло.
Я снова опустился в шезлонг и сжал голову руками.
Пума опять принялась выть.
Монтгомери подошел ко мне сзади и положил мне руку на плечо.
– Послушайте, Прендик, – сказал он. – У меня не было ни малейшего желания брать вас на этот остров.
Но все это не так страшно, как вам кажется, дружище.
Просто нервы у вас совсем сдали.
Послушайтесь меня и примите снотворное.
Это… будет продолжаться еще несколько часов.
Вы непременно должны заснуть, иначе я ни за что не ручаюсь.
Я не отвечал.
Понурившись, я закрыл лицо руками.
Он ушел и вскоре вернулся с маленькой склянкой, наполненной какой-то темной жидкостью.
Он дал мне ее выпить.
Я беспрекословно проглотил жидкость, и он помог мне лечь в гамак.
Когда я проснулся, было уже совсем светло.
Некоторое время я лежал, уставившись в потолок.
Я обнаружил, что балки сделаны из корабельных шпангоутов.
Повернув голову, я увидел, что на столе стоит завтрак.
Я почувствовал голод и хотел было вылезти из гамака, но гамак предупредил мое намерение, перевернулся и вывалил меня на пол.
Я упал на четвереньки и с трудом встал на ноги. Потом я уселся за стол.
Голова была тяжелая, в памяти мелькали смутные воспоминания о вчерашнем.
Утренний ветерок задувал в незастекленное окно, и, завтракая, я испытывал приятное физическое удовлетворение.
Вдруг внутренняя дверь, которая вела во двор, открылась.
Я обернулся и увидел Монтгомери.
– Все в порядке? – спросил он. – Я страшно занят.
Он тотчас же захлопнул дверь, но немного погодя я заметил, что он забыл ее запереть.
Мне невольно припомнилось вчерашнее выражение его лица, а вместе с ним и все происшедшее.
Вспоминая пережитые ужасы, я услышал крик. Теперь это уже не был крик пумы.
Не донеся куска до рта, я прислушался.
Вокруг царила тишина, прерываемая лишь шепотом утреннего ветерка.
Я подумал, что это мне только послышалось.
Просидев так довольно долго, я снова принялся за еду, все еще прислушиваясь.
Через некоторое время донесся новый звук, тихий и слабый.
Я так и замер на месте.
Этот звук потряс меня сильнее, чем все вопли, слышанные мною здесь.
На этот раз я не мог ошибиться, я не сомневался в том, что означали эти слабые, дрожащие звуки: это были стоны, прерываемые рыданиями я мучительными вздохами.
Это стонало уже не животное. Это были стоны терзаемого человеческого существа.
Поняв это, я вскочил на ноги и в три прыжка очутился у противоположной стены, схватился за ручку внутренней двери и широко распахнул ее.
– Прендик, стойте! – крикнул внезапно появившийся передо мной Монтгомери.
Залаяла и зарычала испуганная собака.
В тазике, стоявшем у порога, была кровь, темная, с ярко-красными пятнами, и я почувствовал своеобразный запах карболки.
Сквозь открытую дверь в неясной полутьме я увидел нечто привязанное к какому-то станку, все изрезанное, окровавленное и забинтованное. А потом все это заслонила седая и страшная голова старого Моро.
В одно мгновение он схватил меня за плечо своей окровавленной рукой и легко, как ребенка, швырнул обратно в комнату.
Я растянулся на полу, дверь захлопнулась и скрыла от меня его гневное лицо.
Я услышал, как ключ повернулся в замке, а затем раздался укоризненный возглас Монтгомери.
– Мог испортить дело всей моей жизни, – услышал я голос Моро.
– Он не понимает, в чем дело, – сказал Монтгомери и добавил еще что-то, чего я не расслышал.
– Но у меня пока нет времени, – произнес Моро.