Остальное я опять не разобрал.
Я встал на ноги и стоял, весь дрожа, полный самых страшных подозрений.
«Возможен ли такой ужас, как вивисекция человека?» – подумал я.
Эта мысль сверкнула, как молния. И в моем затуманенном страхом мозгу возникло сознание страшной опасности.
11. ОХОТА ЗА ЧЕЛОВЕКОМ
У меня мелькнула безрассудная надежда на спасение, когда я подумал, что наружная дверь моей комнаты еще открыта.
Я теперь не сомневался, я был совершенно уверен, что Моро подвергал вивисекции людей.
С той самой минуты, как я услышал его фамилию, я старался связать странную звероподобность островитян с его омерзительными делами. Теперь, как мне казалось, я все понял.
Мне припомнился его труд по переливанию крови.
Существа, виденные мною, были жертвами каких-то чудовищных опытов!
Эти негодяи хотели успокоить меня, одурачить своим доверием, чтобы потом схватить и подвергнуть участи ужаснее самой смерти – пыткам, а затем самой гнусной и унизительной участи, какую только возможно себе представить, – присоединить меня к своему нелепому стаду.
Я оглянулся в поисках какого-нибудь оружия.
Но ничего подходящего не было.
Тогда, как бы по наитию свыше, я перевернул шезлонг и, наступив на него ногой, оторвал ножку.
Вместе с деревом оторвался и гвоздь, который сделал несколько грознее эту жалкую палицу.
Я услышал приближающиеся шаги, резко распахнул дверь и увидел совсем рядом Монтгомери.
Он собирался запереть наружную дверь.
Я занес свое оружие, намереваясь ударить его прямо в лицо, но он отскочил.
Поколебавшись, я повернулся и бросился за угол дома.
– Прендик, стойте! – услышал я его удивленное восклицание. – Не будьте ослом.
«Еще минута, – подумал я, – и он бы запер меня, как кролика, чтобы подвергнуть вивисекции».
Он показался из-за угла, и я снова услышал его оклик:
– Прендик!
Он бежал за мной, не переставая кричать что-то мне вслед.
На этот раз я наудачу пустился к северо-востоку, перпендикулярно вчерашнему направлению.
Стремглав мчась по берегу, я оглянулся назад и увидел, что с Монтгомери был и его слуга.
Я взбежал на склон и повернул к востоку вдоль долины, с обеих сторон поросшей тростником. Я пробежал так около мили, выбиваясь из сил и слыша, как в груди у меня колотится сердце. Но, убедившись, что ни Монтгомери, ни его слуга более не преследуют меня, и изнемогая от усталости, круто повернул назад, туда, где, по моему предположению, был берег, а потом кинулся на землю в тени тростников.
Я долго лежал там, не смея шевельнуться и боясь даже подумать о дальнейших действиях.
Дикий остров неподвижно расстилался под знойными лучами солнца, и я слышал лишь тонкое пение слетавшихся ко мне комаров.
Рядом раздавался однообразный, усыпляющий плеск воды – это шумел прибой.
Около часу спустя где-то далеко на севере я услышал голос Монтгомери, звавшего меня.
Это побудило меня подумать о том, как быть дальше.
На острове, размышлял я, живут только эти два вивисектора и их принявшие звериный облик жертвы; Некоторых они могут, без сомнения, натравить на меня, если им это понадобится.
Моро и Монтгомери оба вооружены револьверами, я же, не считая этого жалкого куска дерева с небольшим гвоздем на конце, совершенно безоружен.
Я лежал до тех пор, пока меня не начали мучить голод и жажда. Тогда я по-настоящему осознал всю безвыходность своего положения.
Я понятия не имел, как раздобыть пищу: я был слишком несведущ в ботанике, чтобы отыскать какие-нибудь съедобные коренья или плоды. Мне не из чего было сделать западню, чтобы поймать какого-нибудь из немногочисленных кроликов, бегавших по острову.
Чем больше я обдумывал свое положение, тем яснее становилось мне, что выхода нет.
Наконец, охваченный отчаянием, я подумал о тех звероподобных людях, которых видел в лесу.
Вспоминая их, я старался найти хоть проблеск надежды.
Я поочередно перебирал каждого в памяти, соображая, не может ли хоть кто-нибудь из них оказать мне помощь.
Вдруг послышался собачий лай, предупреждавший о новой опасности.
Не долго думая, иначе меня сразу же схватили бы, я поднял палку с гвоздем и стремглав кинулся на шум прибоя.
Помню колючие кусты, шипы которых вонзались в меня, как иглы; я вырвался весь окровавленный, в лохмотьях и выбежал прямо к маленькой бухте на севере острова.
Не колеблясь, я вошел в воду и, перейдя вброд бухту, очутился по колена в неглубокой речке.
Выбравшись наконец на западный берег и чувствуя, как колотится у меня в груди сердце, я заполз в густые папоротники, ожидая конца.
Я услышал, как собака – она была только одна – залаяла около колючих кустов.
Больше я ничего не слышал и решил, что ушел от погони.
Проходили минуты, но ничто не нарушало больше тишину.
После часа спокойствия мужество стало возвращаться ко мне.
Теперь я уже не испытывал ни страха, ни отчаяния.