Я увидел, как зеленоглазый человек в темных лохмотьях, которого я повстречал в первый вечер своего приезда, вышел из-за деревьев, и остальные последовали за ним, чтобы лучше слышать меня.
Наконец я замолчал, переводя дух.
– Выслушайте меня, – сказал решительным голосом Моро, – а потом говорите все, что угодно.
– Ну? – сказал я.
Он откашлялся, подумал и затем воскликнул:
– Латынь, Прендик, я буду говорить на скверной школьной латыни! Но постарайтесь все же понять!
Hi non sunt homines, sunt animalia qui nos habemus… [1] в общем… подвергли вивисекции.
Человекообразовательный процесс.
Я вам все объясню.
Выходите на берег.
Я засмеялся.
– Ловко придумано! – сказал я. – Они разговаривают, строят жилища, готовят еду.
Они были людьми.
Так я и выйду на берег!
– Здесь очень глубоко и полно акул.
– Именно это мне и нужно, – сказал я. – Быстро и надежно.
Прощайте!
– Подождите! – Он вынул из кармана что-то блестящее, сверкнувшее на солнце, и бросил на землю.
– Это заряженный револьвер, – сказал он. – Монтгомери сделает то же самое.
Потом мы отойдем по берегу на расстояние, которое вы сами укажете.
Тогда вы выйдете и возьмете револьверы.
– Не выйдет.
У вас, конечно, есть еще третий.
– Подумайте хорошенько, Прендик.
Во-первых, я не звал вас на этот остров.
Во-вторых, мы усыпили вас вчера и могли делать с вами что хотели, и, наконец, подумайте, ведь теперь ваш первый страх уже прошел и вы способны соображать, – разве характер Монтгомери подходит к той роли, которую вы ему приписываете?
Мы гнались за вами для вашего же блага.
Этот остров населен множеством злобных существ.
Зачем нам стрелять в вас, когда вы сами только что хотели утопиться?
– А зачем вы напустили на меня своих людей там, в пещере?
– Мы хотели схватить вас и избавить от опасности.
А потом мы намеренно потеряли ваш след… для вашего же спасения.
Я задумался.
Все это казалось правдоподобным.
Но тут я вспомнил кое-что другое.
– Там, за оградой, я видел…
– Это была пума…
– Послушайте, Прендик, – сказал Монтгомери, – вы упрямый осел.
Выходите из воды, берите револьверы, и поговорим.
Ничего другого не остается.
Должен сознаться, что в то время и, по правде сказать, всегда я не доверял Моро и боялся его. Но Монтгомери я понимал.
– Отойдите в сторону, – сказал я и, немного подумав, прибавил: – И поднимите руки.
– Этого сделать мы не можем, – сказал Монтгомери, выразительно кивая назад. – Слишком унизительно.
– Ну, ладно, отойдите тогда к деревьям, – сказал я.
– Вот идиотство! – буркнул Монтгомери.
Оба повернулись туда, где стояли на солнце, отбрасывая длинные тени, шесть или семь уродов – рослые, живые, осязаемые и все же какие-то нереальные.
Монтгомери щелкнул хлыстом, и они тотчас врассыпную бросились за деревья. Когда Монтгомери и Моро отошли на расстояние, которое показалось мне достаточным, я вышел на берег, поднял и осмотрел револьверы.
Чтобы удостовериться в отсутствии обмана, я выстрелил в круглый кусок лавы и с удовлетворением увидел, как он рассыпался в темный порошок.
Однако я все еще колебался.
– Ладно, рискну, – сказал я наконец и, держа по револьверу в каждой руке, направился к Моро и Монтгомери.