Все это уже много лет лежало на поверхности практической анатомии, но ни у кого не хватало решимости заняться опытами.
Я умею изменять не только внешний вид животного.
Физиология, химическое строение организма также могут быть подвергнуты значительным изменениям, примером чему служит вакцинация и другие всевозможные прививки, которые, без сомнения, вам хорошо известны.
Подобной же операцией является и переливание крови, с изучения которой я, собственно, и начал.
Все это родственные случаи.
Менее близкими этому и, вероятно, гораздо более сложными были операции средневековых хирургов, которые делали карликов, нищих-калек и всевозможных уродов. Следы этого искусства сохранились и до наших дней в подготовке балаганных фокусников и акробатов.
Виктор Гюго рассказал нам об этом в своем
«Человеке, который смеется»… Надеюсь теперь, моя мысль вам ясна?
Вы начинаете понимать возможность пересадки ткани с одной части тела животного на другую или с одного животного на другого, возможность изменения химических реакций, происходящих в живом существе, характера его развития, действия его членов и даже изменения самой сущности его внутреннего строения?
И все же никто еще не исследовал систематически и до конца эту необыкновенную область знания, пока я не занялся ею.
Некоторые случайно наталкивались на нечто подобное при применении новейших достижений хирургии. Большинство таких случаев, которые вы можете вспомнить, были открыты совершенно случайно тиранами, преступниками, дрессировщиками лошадей и собак, всякими необразованными, бездарными людьми, преследовавшими лишь корыстную цель.
Я первый занялся этим вопросом, вооруженный антисептической хирургией и подлинно научным знанием законов развития живого организма.
Но есть основания подозревать, что все это уже практиковалось втайне.
Возьмем хотя бы сиамских близнецов… А в подземельях инквизиции… Конечно, главной целью инквизиторов была утонченная пытка, но, во всяком случае, некоторые из них должны были обладать известной научной любознательностью…
– Но, – прервал я его, – эти существа, эти животные говорят!
Он подтвердил это и продолжал доказывать, что пределы вивисекции не ограничиваются простыми физическими изменениями.
Можно научить чему угодно даже свинью.
Духовная область изучена наукой еще меньше физической.
С помощью развивающегося в наши дни искусства гипнотизма мы заменяем старые наследственные инстинкты новыми внушениями, как бы делая прививки на почве наследственности.
Многое из того, что мы называем нравственным воспитанием, есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта; воинственность превращается в мужественное самопожертвование, а подавленное половое влечение в религиозный экстаз.
По словам Моро, главное различие между человеком и обезьяной заключается в строении гортани, в неспособности тонкого разграничения звуков – символов понятий, при помощи которых выражается мысль.
В этом я с ним не согласился, но он довольно грубо пропустил мое возражение мимо ушей.
Он повторил, что это именно так, и продолжал рассказывать о своей работе.
Я спросил его, почему он взял за образец человеческий облик.
Мне казалось тогда и до сих пор кажется, что в этом его выборе крылась какая-то странная озлобленность против человечества.
Он сказал, что выбор был совершенно случайный.
– Конечно, я мог бы точно с таким же успехом переделывать овец в лам и лам в овец, но, мне кажется, есть что-то в человеческом облике, что более приятно эстетическому чувству, чем формы всех остальных животных.
Впрочем, я не ограничивался созданием людей.
Несколько раз… – Он помолчал с минуту. – Но как быстро промелькнули все эти годы!
Я уже потерял день, спасая вашу жизнь, и теперь теряю целый час на объяснения.
– Но я все еще не понимаю вас, – возразил я. – Чем оправдываете вы себя, причиняя живым существам такие страдания?
Единственное, что явилось бы для меня оправданием вивисекции, было бы применение ее для…
– Да, конечно, – перебил он меня. – Но я, как видите, иначе устроен.
Мы с вами стоим на различных позициях.
Вы материалист.
– Я вовсе не материалист, – горячо возразил я.
– С моей точки зрения, конечно, только с моей точки зрения.
Потому что мы с вами расходимся именно в этом вопросе о страдании.
До тех пор, покуда вы можете видеть мучения, слышать стоны, и это причиняет вам боль, покуда ваши собственные страдания владеют вами, покуда на страдании основаны ваши понятия о грехе, до тех пор, говорю вам, вы животное, вы мыслите немногим яснее животного.
Это страдание…
Я нетерпеливо пожал плечами в ответ на его словесные ухищрения.
– Ах! Оно ведь так ничтожно!
Разум, подлинно открытый науке, должен понимать всю его ничтожность!
Быть может, нигде, за исключением нашей маленькой планеты, этого клубка космической пыли, который исчезнет из виду гораздо раньше, чем можно достигнуть ближайшей звезды, быть может, говорю вам, нигде во всей остальной вселенной не существует того, что мы называем страданием.
Там нет ничего, кроме тех законов, которые мы ощупью открываем… И даже здесь, на земле, даже среди живых существ, что это, собственно, такое – страдание?
С этими словами он вынул из кармана перочинный нож, открыл маленькое лезвие и подвинул свой стул так, чтобы я мог видеть его бедро.
Затем, спокойно и тщательно выбрав место, он вонзил себе в бедро нож и вынул его.
– Без сомнения, вы видели это раньше.
Нет ни малейшей боли.
Что же это доказывает?