– Что, Каплатци по-прежнему процветает?
Ах! Какое это было заведение!
По-видимому, он был самым заурядным студентом-медиком и теперь беспрестанно сбивался на тему о мюзик-холлах.
Он рассказал мне кое-что из своей жизни.
– И все это было десять лет тому назад, – повторил он. – Чудесное время!
Но тогда я был молод и глуп… Я выдохся уже к двадцати годам.
Зато теперь дело другое… Но я должен присмотреть за этим ослом коком и узнать, что делается с вашей бараниной.
Рычание наверху неожиданно возобновилось с такой силой, что я невольно вздрогнул.
– Что это такое? – спросил я, но дверь каюты уже захлопнулась за ним.
Он скоро вернулся, неся баранину, и я был так возбужден ее аппетитным запахом, что мгновенно забыл все свои недоумения.
Целые сутки я только спал и ел, после чего почувствовал себя настолько окрепшим, что был в силах встать с койки и подойти к иллюминатору. Я увидел, что зеленые морские валы уже не воевали больше с нами.
Шхуна, видимо, шла по ветру.
Пока я стоял, глядя на воду, Монтгомери – так звали этого блондина – вошел в каюту, и я попросил его принести мне одежду.
Он дал кое-что из своих вещей, сшитых из грубого холста, так как та одежда, в которой меня нашли, была, по его словам, выброшена.
Он был выше меня и шире в плечах, одежда его висела на мне мешком.
Между прочим, он рассказал мне, что капитан совсем пьян и не выходит из своей каюты.
Одеваясь, я стал расспрашивать его, куда идет судно.
Он сказал, что оно идет на Гавайи, но по дороге должно ссадить его.
– Где? – спросил я.
– На острове… Там, где я живу.
Насколько мне известно, у этого острова нет названия.
Он посмотрел на меня, еще более оттопырив нижнюю губу, и сделал вдруг такое глупое лицо, что я догадался о его желании избежать моих расспросов и из деликатности не расспрашивал его более ни о чем.
3. СТРАННОЕ ЛИЦО
Выйдя из каюты, мы увидели человека, который стоял около трапа, преграждая нам дорогу на палубу.
Он стоял к нам спиной и заглядывал в люк.
Это был нескладный, коренастый человек, широкоплечий, неуклюжий, с сутуловатой спиной и головой, глубоко ушедшей в плечи.
На нем был костюм из темно-синей саржи, его черные волосы показались мне необычайно жесткими и густыми.
Наверху яростно рычали невидимые собаки. Он вдруг попятился назад с какой-то звериной быстротой, и я едва успел отстранить его от себя.
Черное лицо, мелькнувшее передо мной, глубоко меня поразило.
Оно было удивительно безобразно.
Нижняя часть его выдавалась вперед, смутно напоминая звериную морду, а в огромном приоткрытом рту виднелись такие большие белые зубы, каких я еще не видел ни у одного человеческого существа.
Глаза были залиты кровью, оставалась только тоненькая белая полоска около самых зрачков.
Странное возбуждение было на его лице.
– Убирайся, – сказал Монтгомери. – Прочь с дороги!
Черномазый человек тотчас же отскочил в сторону, не говоря ни слова.
Поднимаясь по трапу, я невольно все время смотрел на него, Монтгомери задержался внизу.
– Нечего тебе торчать здесь, сам отлично знаешь! – сказал он. – Твое место на носу.
Черномазый человек весь съежился.
– Они… не хотят, чтобы я был на носу, – проговорил он медленно, со странной хрипотой в голосе.
– Не хотят, чтобы ты был на носу? – повторил Монтгомери с угрозой в голосе. – Я приказываю тебе – ступай.
Он хотел сказать еще что-то, но, взглянув на меня, промолчал и стал подниматься по трапу.
Я остановился на полдороге, оглядываясь назад, все еще удивленный страшным безобразием черномазого.
В жизни еще не видел такого необыкновенно отталкивающего лица, и (можно ли понять такой парадокс?) вместе с тем я испытывал ощущение, словно уже видел когда-то эти черты и движения, так поразившие меня теперь.
Позже мне пришло в голову, что, вероятно, я видел его, когда меня поднимали на судно, однако эта мысль не рассеивала моего подозрения, что мы встречались с ним раньше.
Но как можно было, увидя хоть раз такое необычайное лицо, позабыть все подробности встречи? Этого я не мог понять!
Шаги Монтгомери, следовавшего за мной, отвлекли меня от этих мыслей. Я повернулся и стал оглядывать находившуюся вровень со мной верхнюю палубу маленькой шхуны.
Я был уже отчасти подготовлен услышанным шумом к тому, что теперь предстало перед моими глазами.
Безусловно, я никогда не видел такой грязной палубы.
Она была вся покрыта обрезками моркови, какими-то лохмотьями зелени и неописуемой грязью.
У грот-мачты на цепях сидела целая свора злых гончих собак, которые принялись кидаться и лаять на меня. У бизань-мачты огромная пума была втиснута в такую маленькую клетку, что не могла в ней повернуться.