В конце концов трое из них все же бежали, и мы лишились яхты.
Я долго обучал созданное мной существо – это продолжалось три или четыре месяца.
Я научил его немного английскому языку, начаткам счета и даже азбуке.
Но все это ему трудно давалось, хотя я и встречал менее понятливых идиотов.
Мозг его был совсем чистой страницей: в нем не сохранилось никаких воспоминаний о том, чем он был раньше.
Когда его раны совсем зажили, осталась только болезненная чувствительность и неловкость движений и он научился немного говорить, я привел его к полинезийцам, чтобы поселить среди них.
Сначала они страшно испугались, что немного обидело меня, потому что я был о нем высокого мнения; но он оказался таким ласковым и забавным, что со временем они привыкли к нему и занялись его воспитанием.
Он быстро все схватывал, воспринимал и подражал всему, чему его обучали; он даже построил себе шалаш, который показался мне лучше их собственных хижин.
Среди полинезийцев был один, в душе немного проповедник, и он научил его читать или, по крайней мере, узнавать буквы; он внушил ему также несколько элементарных понятий о нравственности, и, по-видимому, инстинкты гориллы в нем совершенно не проявлялись.
Я несколько дней отдыхал от работы и намеревался послать обо всем отчет в Англию, чтобы заинтересовать английских физиологов.
Но однажды, гуляя, я набрел на созданное мной существо, оно сидело на дереве и бормотало что-то непонятное двум дразнившим его полинезийцам.
Я пригрозил ему, объяснил недостойность такого поведения, вызвал в нем чувство стыда и вернулся домой, решив, что надо достигнуть лучших результатов, прежде чем везти свое творение в Англию.
И я достиг лучших результатов, но так или иначе работа моя пропадала: в них снова просыпались упорные звериные инстинкты… Я все еще надеюсь на успех.
Надеюсь преодолеть все препятствия… Эта пума…
Вот вам и вся история.
Полинезийцы все умерли. Один утонул в море, упав за борт баркаса, другой погиб, поранив пятку, в которую каким-то путем попал сок ядовитого растения.
Трое уплыли на яхте, и я надеюсь, что они утонули.
Последний… был убит.
Я стал обходиться без них.
Монтгомери сначала вел себя вроде вас, и тогда…
– Что произошло с последним полинезийцем? – резко спросил я. – С тем, который был убит?..
– Дело в том, что, сделав много человекоподобных существ, я в конце концов сделал одного… – Моро замялся.
– Ну?
– Его убили.
– Не понимаю, – сказал я. – Вы хотите сказать…
– Да, оно убило полинезийца.
Убило и еще несколько других существ, которых поймало.
Мы охотились за ним два дня.
Оно сорвалось с цепи случайно. Я никак не предполагал, что оно убежит.
Оно не было закончено.
Это был опыт.
Получилось существо, не имевшее конечностей, с ужасной мордой, оно пресмыкалось наподобие змеи.
Оно было разъярено болью и стало перекатываться по земле, как плавает морская свинья.
Несколько дней оно скрывалось в лесу, уничтожая все, что попадалось ему на пути, пока мы не загнали его в северную часть острова. Мы разделились, чтобы окружить его.
Монтгомери непременно хотел идти со мной.
У того полинезийца было ружье, и когда мы нашли его тело, то увидели, что один из стволов изогнут в виде буквы «S» и прокушен почти насквозь… Монтгомери пристрелил чудовище… С тех пор я делал только людей или же мелких существ.
Он замолчал.
Я наблюдал за выражением его лица.
– Так работаю я вот уже двадцать лет, считая девять лет в Англии, и в каждом вновь созданном мной существе есть изъяны, которые вызывают неудовлетворенность, побуждают к дальнейшим попыткам.
Иногда я поднимаюсь над обычным уровнем, иногда опускаюсь ниже его, но никогда не достигаю идеала.
Человеческий облик я придаю теперь животному почти без труда, я умею наделить его гибкостью и грациозностью или огромными размерами и силой, но все же и теперь у меня часто бывают затруднения с руками и когтями: рука такой тонкий и чувствительный орган, что я не решаюсь свободно изменять его форму.
Но главная трудность заключается в изменении формы мозга.
Умственное развитие этих созданий бывает иногда непостижимо низким, со странными провалами.
И совсем не дается мне нечто, чего я не могу определить, нечто лежащее в самой основе эмоций.
Все стремления, инстинкты, желания, вредные для человечества, вдруг прорываются и захлестывают мое создание злобой, ненавистью или страхом.
Вам эти твари кажутся странными и отталкивающими с первого взгляда, мне же после того, как я их окончу, они представляются бесспорно человеческими существами.
И только после того, как я понаблюдаю за ними, уверенность эта исчезает.
Обнаруживается сначала одна звериная черта, потом другая… Но я еще надеюсь победить.
Всякий раз, как я погружаю живое существо в купель жгучего страдания, я говорю себе: на этот раз я выжгу из него все звериное, на этот раз я сделаю разумное существо.
И, собственно говоря, что такое десять лет?