Услышав это, я простил несчастному тот страх, который он заставил меня пережить.
Я услышал, как справа от меня затрещали ветки и сучья под тяжелыми шагами лошади-носорога.
И вдруг сквозь густо переплетенную зелень в полутьме пышной растительности я увидел преследуемого.
Я остановился.
Он весь съежился, обернувшись через плечо, его блестящие зеленые глаза смотрели на меня.
Вам это может показаться странным и противоречивым – я не могу этого объяснить, – по теперь, видя существо в истинно звериной позе, со сверкающими глазами, с его не вполне человеческим лицом, перекошенным от ужаса, я снова почувствовал в нем что-то человеческое.
Еще одно мгновение – и остальные преследователи увидят и схватят его, чтобы еще раз подвергнуть ужаснейшим пыткам в Доме страдания.
Я решительно выхватил револьвер, прицелился ему прямо между глаз, в которых застыл ужас, и выстрелил.
В это время гиено-свинья тоже увидела его и, пронзительно завизжав, вонзила зубы в его шею.
Зеленая чаща вокруг меня заколыхалась и затрещала, так как зверо-люди всей толпой кинулись туда один за другим.
– Не убивайте его, Прендик! – кричал Моро. – Не убивайте! Я увидел, как он нагнулся, пробираясь среди папоротников.
Через мгновение он уже отогнал гиено-свинью ударом хлыста и вместе с Монтгомери осаживал от все еще трепетавшего тела возбужденную, кровожадную толпу, среди которой особенно напирал Млинг.
Косматое страшилище подошло к трупу, проскользнув у меня под рукой, и стало нюхать воздух.
Остальные в пылу звериного восторга толкали меня, чтобы пробраться поближе.
– Черт вас побери, Прендик! – сказал Моро. – Он был мне нужен.
– Очень жаль, – отозвался я, хотя в действительности нисколько не сожалел о сделанном. – Это был мгновенный порыв.
Я чувствовал себя совсем больным от возбуждения и усталости.
Повернув назад, я растолкал толпу и один пошел вверх по склону к самой возвышенной части мыса.
Я услышал, как Моро громко отдал распоряжения, и трое закутанных в белое человеко-быков поволокли жертву к воде.
Мне было нетрудно остаться одному.
Зверо-люди проявили чисто человеческое любопытство по отношению к мертвому и валили за ними густой толпой, сопя и ворча. Человеко-быки тащили его вниз, к берегу.
Я направился к мысу и смотрел, как они, вырисовываясь темными силуэтами на фоне вечернего неба, волокли к морю тяжелое тело, и, как нахлынувшая волна, в моем уме промелькнула мысль о страшной бесцельности событий, происходящих на острове.
На берегу среди скал стояли обезьяно-человек, гиено-свинья и несколько других зверо-людей, окружив Монтгомери и Моро.
Все они были еще сильно возбуждены и шумно выражали свою преданность Закону. Но я был глубоко убежден, что гиено-свинья была тоже причастна к убийству кроликов.
Меня охватила странная уверенность, что, несмотря на всю нелепость и необычайность форм, я видел перед собою в миниатюре человеческую жизнь с ее переплетением инстинктов, разума и случайности.
Погиб не просто человек, а леопардо-человек. Вот и вся разница.
Бедные твари!
Передо мною раскрывался весь ужас жестокости Моро.
До сих пор я не думал о тех страданиях и страхе, которые испытывали несчастные животные после того, как выходили из рук Моро.
Я содрогался, только воображая их мучения за оградой, но теперь это казалось мне не главным.
Раньше они были животными, их инстинкты были приспособлены к окружающим условиям, и они были счастливы, насколько могут быть счастливы живые существа.
Теперь же они были скованы узами человеческих условностей, жили в страхе, который никогда не умирал, ограниченные Законом, которого не могли понять; эта пародия на человеческую жизнь начиналась с мучений и была долгой внутренней борьбой, бесконечно долгим страхом перед Моро. И для чего?
Эта бессмысленность возмущала меня.
Будь у Моро какая-нибудь понятная мне цель, я мог бы, по крайней мере, сочувствовать ему.
Я вовсе не так уж разборчив в средствах.
Я даже многое простил бы ему, будь мотивом его поступков ненависть.
Но он был так спокоен, так беспечен!
Его любопытство, его дикие, бесцельные исследования увлекали его, и вот новое существо выбрасывалось в жизнь на несколько лет, чтобы бороться, ошибаться, страдать и в конце концов умереть мучительной смертью.
Они были несчастны: врожденная животная ненависть побуждала их преследовать друг друга; Закон удерживал их от короткой борьбы, приводящей их соперничество к решительному исходу.
В те дни мой страх перед зверо-людьми уступил место страху перед Моро.
Я впал в болезненное состояние, долгое и мучительное, в какой-то безумный страх, который оставил прочные следы в моем мозгу.
Признаться, я потерял веру в разумность мироздания, когда увидел бессмысленные страдания, царившие на этом острове.
Слепая, безжалостная машина, казалось, выкраивала, придавала форму живым существам, и я, Моро (из-за своей страсти к исследованию), Монтгомери (из-за своей страсти к пьянству), зверо-люди со своими инстинктами и ограниченным умом – все мы вертелись и дробились между ее безжалостных, непрерывно движущихся колес.
Но это душевное состояние пришло не сразу… Мне даже кажется, что, рассказывая об этом, я забегаю вперед.
17. КАТАСТРОФА
Прошло полтора месяца, и я перестал испытывать что-либо, кроме неприязни и отвращения, к ужасным опытам Моро.
Моим единственным желанием было уйти от творца этих ужасных карикатур на мой образ и подобие, вернуться к приятному и нормальному общению с людьми.
Люди, с которыми я был теперь разлучен, стали представляться мне идиллически добродетельными и прекрасными.
Моя дружба с Монтгомери не удалась.
Его долгая обособленность от людей, тайная склонность к пьянству, явная симпатия к зверо-людям – все это отталкивало меня от него.