У правого борта стояло несколько больших клеток с кроликами, а перед ними в решетчатом ящике была одинокая лама.
На собаках были ременные намордники.
Единственным человеческим существом на палубе был худой молчаливый моряк, стоявший у руля.
Заплатанные, грязные паруса были надуты, маленькое судно, как видно, шло полным ветром.
Небо было ясное, солнце склонилось к закату. Большие пенистые волны догоняли судно.
Мы прошли мимо рулевого и, остановившись на корме, стали смотреть на остававшуюся позади пенную полосу.
Я обернулся и окинул взглядом всю неприглядную палубу.
– Это что, океанский зверинец? – спросил я Монтгомери.
– Нечто вроде, – ответил он.
– Для чего здесь животные?
Для продажи или это какие-нибудь редкие экземпляры?
Может быть, капитан хочет продать их где-нибудь в южных портах?
– Все возможно, – снова уклончиво ответил Монтгомери и отвернулся к корме.
В это время раздался крик и целый поток ругательств, доносившихся из люка, и вслед за этим на палубу проворно взобрался черномазый урод, а за ним – коренастый рыжеволосый человек в белой фуражке.
При виде его собаки, уже уставшие лаять на меня, снова пришли в ярость, рыча и стараясь оборвать цепи.
Черномазый остановился в нерешительности, а подоспевший рыжеволосый изо всех сил ударил его между лопатками.
Бедняга рухнул, как бык на бойне, и покатился по грязи под яростный лай собак.
К счастью для него, на них были намордники.
Крик торжества вырвался у рыжеволосого, и он стоял, пошатываясь, рискуя упасть назад в люк или же вперед на свою жертву.
Монтгомери, увидев этого второго человека, вздрогнул.
– Стойте! – крикнул он предостерегающе.
На носу судна показались несколько матросов.
Черномазый с диким воем катался по палубе среди собак.
Но никто и не думал помочь ему.
Гончие, как могли, теребили его, тыкались в него мордами.
Серые собаки быстро метались по его неуклюже распростертому телу.
Передние матросы науськивали их криками, как будто все это было веселое зрелище.
Гневное восклицание вырвалось у Монтгомери, и он торопливо пошел по палубе. Я последовал за ним.
Через минуту черномазый был уже на ногах и, шатаясь, побрел прочь. Около мачты он прижался к фальшборту, где и остался, тяжело дыша и косясь через плечо на собак.
Рыжеволосый расхохотался с довольным видом.
– Послушайте, капитан! – пришепетывая сильнее обыкновенного, сказал Монтгомери и схватил рыжеволосого за локти. – Вы не имеете права!
Я стоял позади Монтгомери.
Капитан сделал пол-оборота и посмотрел на него тупыми, пьяными глазами.
– Чего не имею? – переспросил он, с минуту вяло глядя в лицо Монтгомери. – Убирайтесь ко всем чертям!
Быстрым движением он высвободил свои веснушчатые руки и после двух-трех безуспешных попыток засунул их наконец в боковые карманы.
– Этот человек – пассажир, – сказал Монтгомери. – Вы не имеете права пускать в ход кулаки.
– К чертям! – снова крикнул капитан.
Он вдруг резко повернулся и чуть не упал. – У себя на судне я хозяин, что хочу, то и делаю.
Мне казалось, Монтгомери, видя, что он пьян, должен был бы оставить его в покое. Но тот, только слегка побледнев, последовал за капитаном к борту.
– Послушайте, капитан, – сказал он. – Вы не имеете права так обращаться с моим слугой.
Вы не даете ему покоя с тех пор, как он поднялся на борт.
С минуту винные пары не давали капитану сказать ни слова.
– Ко всем чертям! – только и произнес он.
Вся эта сцена свидетельствовала, что Монтгомери обладал одним из тех упрямых характеров, которые способны гореть изо дня в день, доходя до белого каления и никогда не остывая. Я видел, что ссора эта назревала давно.
– Этот человек пьян, – сказал я, рискуя показаться назойливым, – лучше оставьте его.
Уродливая судорога свела губы Монтгомери.
– Он вечно пьян.
По-вашему, это оправдывает его самоуправство?
– Мое судно, – начал капитан, неуверенно взмахнув руками в сторону клеток, – было чистое.
Посмотрите на него теперь.