Но нападения больше не было.
У ворот зверо-люди остановились, с нами вошел только Млинг.
Мы внесли искалеченное тело Моро во двор, положили его на груду хвороста и заперли за собой ворота.
Потом мы пошли в лабораторию и уничтожили всех бывших там живых существ.
19. ПРАЗДНИК МОНТГОМЕРИ
Покончив с этим делом, умывшись и поев, мы с Монтгомери пошли в мою маленькую комнату и начали в первый раз серьезно обсуждать свое положение.
Близилась полночь.
Монтгомери был почти трезв, но соображал с трудом.
Он всегда находился под влиянием Моро. Не думаю, чтобы ему когда-либо приходила в голову мысль, что Моро может умереть.
Эта смерть была для него неожиданным ударом, разрушившим тот образ жизни, к которому он привык более чем за десять лет, проведенных на острове.
Он говорил как-то неопределенно, уклончиво отвечал на мои вопросы, пускался в общие рассуждения.
– Как глупо устроен мир, – разглагольствовал он. – Жизнь – такая бессмыслица!
У меня вообще жизни не было.
Интересно, когда же она наконец начнется!
Шестнадцать лет я мучился под надзором нянек и учителей, исполняя все их прихоти, пять лет в Лондоне без устали зубрил медицину, голодал, жил в жалкой квартире, носил жалкую одежду, предавался жалким порокам, совершил однажды глупость, потому что был набитым дураком, и очутился на этом собачьем острове.
Десять лет проторчал здесь!
И чего ради, Прендик?
Разве мы мыльные пузыри, выдуваемые ребенком?
Нелегко было прекратить эти разглагольствования.
– Мы должны подумать, как унести отсюда ноги, – сказал я.
– А что толку?
Ведь я изгнанник.
Куда мне деваться?
Вам-то хорошо, Прендик.
Бедный старина Моро!
Мы не можем бросить его здесь, чтобы они обглодали его косточки.
А ведь к тому идет… И потом, что будет с бедными тварями, которые ни в чем не повинны?
– Ладно, – сказал я. – Обсудим это завтра.
По-моему, нужно сложить костер и сжечь его тело вместе с остальными трупами… А что, собственно, может случиться с этими тварями?
– Не знаю.
Скорей всего те, которые были сделаны из хищников, рано или поздно озвереют.
Но мы не можем их всех истребить, правда?
А ведь ваша человечность, пожалуй, подсказала бы именно такой выход?..
Но они изменятся.
Несомненно, изменятся.
Он продолжал молоть всякий вздор, покуда я не потерял терпения.
– Черт вас побери! – воскликнул он в ответ на какое-то мое резкое замечание. – Разве вы не видите, что мое положение хуже вашего?
Он встал и пошел за коньяком.
– Пейте, – сказал он, вернувшись. – Пейте, вы, здравомыслящий, бледнолицый безбожник с лицом святого.
– Не буду! – злобно сказал я, уселся и глядел на его освещенное желтоватым светом лампы лицо, покуда он не напился до состояния болтливого опьянения.
Помню, что я испытывал бесконечную усталость.
Снова расчувствовавшись, он выступил в защиту зверо-людей и Млинга.
Млинг, по его словам, был единственным существом, которое любило его.
И вдруг ему пришла в голову неожиданная мысль.
– Будь я проклят! – сказал он, пошатываясь, вскочил на ноги и схватил бутылку с коньяком.
Каким-то чутьем я понял, что он собирался сделать.
– Я не позволю вам напоить это животное, – сказал я, преграждая ему путь.
– Животное! – воскликнул он. – Сами вы животное!
Он будет пить не хуже всякого другого.
Прочь с дороги, Прендик!