– Ради бога… – начал я.
– Прочь!.. – завопил он, неожиданно выхватив револьвер.
– Отлично, – сказал я, отойдя в сторону, и уже готов был напасть на него сзади, когда он взялся за задвижку, но удержался, вспомнив про свою сломанную руку. – Вы сами превратились в животное, вот и ступайте к ним.
Он распахнул дверь и оглянулся на меня, освещенный с одной стороны желтоватым светом лампы, а с другой – бледным светом луны. Его глазницы казались черными пятнами под густыми бровями.
– Вы, Прендик, напыщенный дурак, совершенный осел!
Вечно вы чего-то боитесь и что-то воображаете.
Дело идет к концу.
Завтра мне придется перерезать себе горло.
Но сегодня вечером я устрою себе премиленький праздник.
Он повернулся и вышел.
– Млинг! – крикнул он. – Млинг, старый дружище!
Три смутные фигуры, освещенные серебристым светом луны, двигались вдали по темному берегу. Одна из них была в белой одежде, остальные две, шедшие позади, казались черными пятнами.
Они остановились, глядя в сторону дома.
Потом я увидел сгорбленного Млинга, который выбежал из-за угла.
– Пейте! – кричал Монтгомери. – Пейте, звери!
Пейте и становитесь людьми… Черт возьми, я умнее всех!
Моро забыл это.
Наступило последнее испытание.
Пейте, говорю вам! – И, размахивая бутылкой, он быстрой рысцой побежал на запад вместе с Млингом, который последовал за ним впереди трех смутных фигур.
Я вышел на порог.
Их было уже трудно разглядеть в неверном лунном свете, но вот Монтгомери остановился.
Я видел, как он поил коньяком Млинга, а потом все пять фигур слились в один сплошной клубок.
– Пойте, – услышал я возглас Монтгомери. – Пойте все вместе:
«Черт побери Прендика!»
Вот хорошо! Ну, теперь еще раз:
«Черт побери Прендика!»
Черный клубок разделился на пять отдельных фигур, и они медленно удалились по залитому лунным светом берегу.
Каждый вопил на свой собственный лад, выкрикивая по моему адресу всякие ругательства и давая таким образом выход своему пьяному восторгу.
Вскоре я услышал вдалеке голос Монтгомери, командовавшего:
«Направо марш!» С криками и завываниями они исчезли в темноте среди прибрежных деревьев.
Мало-помалу голоса их затихли.
Снова воцарилось мирное великолепие ночи.
Луна уже склонялась к западу.
Было полнолуние, и она ярко сияла, плывя по безоблачному небу.
У моих ног лежала тень ограды, она была шириной в ярд, черная, как смола.
Море на востоке казалось мутно-серым и таинственным, а между ним и тенью стены искрился и блестел серый песок (он состоял из частиц вулканического стекла и кристаллических пород). Казалось, весь берег был усыпан бриллиантами.
Позади меня желтоватым огнем горела керосиновая лампа.
Я закрыл дверь, запер ее и пошел за ограду, где лежал Моро рядом со своими последними жертвами: гончими собаками, ламой и еще несколькими несчастными животными. Крупные черты его лица были спокойны, несмотря на то, что он принял ужасную смерть, суровые глаза смотрели вверх, на бледный лик луны.
Я присел на край сточной трубы и; не сводя глаз с этой мрачной груды тел, на которых серебристый свет луны чередовался со зловещими тенями, стал обдумывать свое положение.
Утром я положу в лодку еды и, предав огню эти тела, снова пущусь в открытый океан.
Я чувствовал, что Монтгомери все равно погиб; он действительно стал близок по духу к этим зверо-людям и не мог бы жить с обыкновенными людьми.
Не знаю, сколько времени просидел я в раздумье.
Вероятно, прошло не меньше часа.
Потом мои размышления были прерваны – где-то поблизости появился Монтгомери.
Я услышал разноголосые крики, удалявшиеся в сторону берега, ликующие вопли, гиканье и завывание. Толпа, видимо, остановилась у самого берега.
Гвалт усилился, потом затих. Я услышал тяжелые удары и треск раскалываемого дерева, но тогда это не обеспокоило меня.
Послышалось нестройное пение.
Я снова начал обдумывать пути спасения.
Я встал, взял лампу и пошел в сарай осмотреть несколько бочонков, которые там видел.
Потом меня заинтересовало содержимое жестянок, и я открыл одну.