Я попытался понять причину отчаяния Монтгомери.
«Они изменятся, – сказал он, – несомненно изменятся».
А Моро, что говорил Моро?
«В них снова просыпаются упорные звериные инстинкты…» Потом я стал думать о гиено-свинье.
Я был уверен, что если не убью ее, то она убьет меня.
Глашатай Закона был мертв – это усугубляло несчастье.
Они знали теперь, что мы, с хлыстами, так же смертны, как и они…
Быть может, они уже глядят на меня из зеленой чащи папоротников и пальм, поджидая, чтобы я приблизился к ним на расстояние прыжка?
Быть может, они замышляют что-то против меня?
Что рассказала им гиено-свинья?
Мое воображение увлекло меня все глубже в трясину необоснованных опасений.
Мои мысли были прерваны криками морских птиц, слетавшихся к чему-то черному, выброшенному волнами на берег недалеко от бывшей ограды.
Я знал, что это было, но у меня не хватило сил пойти и отогнать их.
Я пошел по берегу в другую сторону, намереваясь обогнуть восточную оконечность острова и выйти к ущелью с хижинами, миновав предполагаемые засады в лесу.
Пройдя около полумили по берегу, я увидел одного из трех помогавших мне зверо-людей, который вышел мне навстречу из прибрежного кустарника.
Мое воображение было так взвинчено, что я тотчас выхватил револьвер.
Миролюбивые жесты приближающегося существа не успокоили меня.
Оно подходило нерешительно.
– Прочь! – крикнул я.
В его раболепной позе было что-то собачье.
Он отошел на несколько шагов, совершенно как собака, которую гонят домой, и остановился, умоляюще глядя на меня преданными глазами.
– Прочь! – повторил я. – Не подходи!
– Значит, мне нельзя подойти? – спросил он.
– Нет. Прочь! – сказал я и щелкнул хлыстом.
Потом, взяв хлыст в зубы, нагнулся за камнем, и он в испуге убежал.
В одиночестве обогнув остров, я дошел до ущелья и, прячась в высокой траве, окаймлявшей здесь берег моря, стал наблюдать за зверо-людьми, стараясь определить по их виду, насколько повлияла на них смерть Моро и Монтгомери, а также уничтожение Дома страдания.
Теперь я понимаю, каким глупым было мое малодушие.
Прояви я такое же мужество, как на рассвете, не дай ему потонуть в унылых размышлениях, я мог бы захватить скипетр Моро и править звериным народом.
Но я упустил случай и очутился всего лишь в положении старшего среди них.
Около полудня некоторые из них вышли и, сидя на корточках, грелись на горячем песке.
Повелительный голос голода и жажды заглушил мой страх.
Я вышел из травы и с револьвером в руке направился к сидящим фигурам.
Одна из них, женщина-волчица, повернула голову и пристально поглядела на меня, а за ней и все остальные.
Никто и не подумал встать и приветствовать меня.
Я был слишком слаб и измучен, чтобы настаивать на этом при таком скоплении зверо-людей, и упустил благоприятную минуту.
– Я хочу есть, – сказал я почти виновато и подошел ближе.
– Еда в хижинах, – сонно сказал быко-боров, отворачиваясь от меня.
Я прошел мимо них и спустился в мрак и зловоние почти пустынного ущелья.
В пустой хижине я нашел несколько плодов и с наслаждением их съел, а потом, забаррикадировав вход грязными, полусгнившими ветками и прутьями, улегся лицом к нему, сжимая в руке револьвер. Усталость последних тридцати часов вступила в свои права, и я погрузился в чуткий сон, рассчитывая, что сооруженная мною непрочная баррикада произведет все же достаточно шума, если ее станут ломать, и меня не захватят врасплох.
21. ЗВЕРО-ЛЮДИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ К ПРЕЖНЕМУ СОСТОЯНИЮ
Так я стал одним из зверо-людей на острове доктора Моро.
Когда я проснулся, было уже темно.
Забинтованная рука сильно болела.
Я сел, не понимая, где нахожусь.
За стеной раздавались чьи-то грубые голоса.
Я увидел, что баррикада моя снята и вход открыт.
Револьвер по-прежнему был у меня в руке.
Я услыхал чье-то дыхание и увидел съежившуюся фигуру совсем рядом с собой.
Я замер, стараясь рассмотреть, что это за существо.
Оно зашевелилось как-то бесконечно медленно.