И вдруг что-то мягкое, теплое и влажное скользнуло у меня по руке.
Я задрожал и отдернул руку.
Крик ужаса замер у меня на губах.
Но тут я сообразил, что случилось, и удержался от выстрела.
– Кто это? – спросил я сиплым шепотом, все еще держа револьвер наготове.
– Я, господин.
– Кто ты?
– Они говорят, что теперь больше нет господина.
Но я знаю, знаю.
Я относил тела в море, тела тех, которых ты убил.
Я твой раб, господин.
– Ты тот, которого я встретил на берегу?
– Да, господин.
Существо это было, очевидно, вполне преданным, так как могло свободно напасть на меня, пока я спал.
– Хорошо, – сказал я, протягивая ему руку для поцелуя-лизка.
Я начал понимать, почему он здесь, и мужество вернулось ко мне.
– Где остальные? – спросил я.
– Они сумасшедшие, они дураки, – ответил собако-человек. – Они там разговаривают между собой.
Они говорят:
«Господин умер.
Второй, тоже с хлыстом, умер, а тот, ходивший в море, такой же, как и мы.
Нет больше ни господина, ни хлыстов, ни Дома страдания.
Всему этому пришел конец.
Мы любим Закон и будем соблюдать его, но теперь навсегда исчезло страдание, господин и хлысты».
Так говорят они.
Но я знаю, господин, я знаю.
Я ощупью нашел в темноте собако-человека и погладил его по голове.
– Хорошо, – снова повторил я.
– Скоро ли ты убьешь их всех? – спросил он.
– Скоро, – ответил я, – но нужно подождать несколько дней, пока кое-что произойдет.
Все они, кроме тех, кого мы пощадим, будут убиты.
– Господин убивает, кого захочет, – произнес собако-человек с удовлетворением в голосе.
– И чтобы прегрешения их возросли, – продолжал я, – пускай живут в своем безумии до тех пор, пока не пробьет их час.
Пусть они не знают, что я господин.
– Воля господина священна, – сказал собако-человек, по-собачьи сметливо поняв меня.
– Но один уже согрешил, – сказал я. – Его я убью, как только увижу.
Когда я скажу тебе:
«Это он», – сразу бросайся на него.
А теперь я пойду к остальным.
На мгновение вокруг стало совсем темно: это собако-человек, выходя, загородил отверстие.
Я последовал за ним и остановился почти на том же месте, где когда-то услыхал шаги гнавшегося за мной Моро и собачий лай.
Но теперь была ночь, в вонючем ущелье царил мрак, а позади, там, где был тогда зеленый, залитый солнцем откос, пылал костер, вокруг которого двигались сгорбленные, уродливые фигуры.
А еще дальше темнела лесная чаща, отороченная поверху черным кружевом листвы.
Над ущельем всходила луна, и дым, вечно струившийся из вулканических трещин, резкой чертой пересекал ее лик.
– Иди рядом, – сказал я собако-человеку, желая подбодрить себя, и мы стали бок о бок спускаться по узкой тропинке, не обращая внимания на какие-то фигуры, выглядывавшие из берлог.
Никто из сидевших у костра не выказал ни малейшего намерения приветствовать меня.
Большинство нарочно не замечало меня.
Я оглянулся, отыскивая глазами гиено-свинью, но ее не было.
Всего тут было около двадцати зверо-людей, и они, сидя на корточках, смотрели в огонь или разговаривали друг с другом.
– Он умер, он умер, господин умер, – послышался справа от меня голос обезьяно-человека. – И Дом страдания – нет больше Дома страдания.