– Он не умер, – произнес я громким голосом, – он и сейчас следит за вами.
Это ошеломило их.
Двадцать пар глаз устремились на меня.
– Дом страдания исчез, – продолжал я, – но он снова появится.
Вы не можете больше видеть господина, но он сверху слышит вас.
– Правда, правда, – подтвердил собако-человек.
Мои слова привели их в замешательство.
Животное может быть свирепым или хитрым, но один только человек умеет лгать.
– Человек с завязанной рукой говорит странные вещи, – сказал один из зверо-людей.
– Говорю вам, это так, – сказал я. – Господин и Дом страдания вернутся снова.
Горе тому, кто нарушит Закон.
Они с недоумением переглядывались.
А я с напускным равнодушием принялся лениво постукивать по земле топором.
Я заметил, что они смотрели на глубокие следы, которые топор оставлял в дерне.
Потом сатиро-человек высказал сомнение в моих словах, и я ответил ему.
Тогда возразило одно из пятнистых существ, и разгорелся оживленный спор.
С каждой минутой я все больше убеждался в том, что пока мне ничто не грозит.
Я теперь говорил без умолку, не останавливаясь, так же, как говорил вначале от сильного волнения.
Через час мне удалось убедить нескольких зверо-людей в правоте своих слов, а в сердца остальных заронить сомнение.
Все это время я зорко осматривался, искал, нет ли где моего врага – гиено-свиньи, но она не показывалась.
Изредка я вздрагивал от какого-нибудь подозрительного движения, но все же чувствовал себя гораздо спокойнее.
Луна уже закатывалась, и зверо-люди один за другим принялись зевать, показывая при свете потухающего костра неровные зубы, а затем стали расходиться по своим берлогам. Я, боясь тишины и мрака, пошел с ними, зная, что, когда их много, я в большей безопасности, чем наедине с кем-либо из них, все равно с кем.
Таким образом, начался самый долгий период моей жизни на острове доктора Моро.
Но с этого вечера и до самого последнего дня произошел только один случай, о котором необходимо рассказать, все же остальное состояло из бесчисленных мелочей и неприятностей.
Так что я не стану подробно описывать этот период, а расскажу лишь о главном событии за те десять месяцев, которые я провел бок о бок с этими полулюдьми, полузверями.
Многое еще осталось в моей памяти, о чем я мог бы рассказать, многое такое, что я дал бы отрубить себе правую руку, лишь бы это забыть. Но эти подробности здесь излишни.
Оглядываясь назад, я с удивлением вспоминаю, как быстро я усвоил нравы этих чудовищ и снова приобрел уверенность в себе.
Конечно, бывали и ссоры, я теперь еще мог бы показать следы укусов, но, в общем, они быстро прониклись уважением к моему искусству бросать камни и ударам моего топора.
А преданность человека-сенбернара была для меня драгоценна.
Я увидел, что степень их уважения зависела главным образом от умения наносить раны.
И, говоря искренне, без хвастовства, я находился среди них в привилегированном положении.
Некоторые, получившие от меня в подарок недурные шрамы, были ко мне настроены враждебно, но злобу свою проявляли главным образом гримасами, да и то за моей спиной, на почтительном расстоянии.
Гиено-свинья меня избегала, но я был всегда начеку.
Мой неразлучный собако-человек страстно ненавидел и боялся ее.
Этот страх еще больше привязывал его ко мне.
Скоро для меня стало очевидным, что гиено-свинья узнала вкус крови и пошла по стопам леопардо-человека.
Где-то в лесу она устроила себе берлогу и поселилась в одиночестве.
Я попробовал устроить на нее облаву, но мне недоставало авторитета, чтобы объединить их всех.
Я не раз пытался подойти к берлоге и напасть на гиено-свинью врасплох, но она была осторожна и, увидев или почуяв меня, тотчас скрывалась.
Устраивая засады, она подстерегала меня и моих союзников на всех лесных тропинках.
Собако-человек почти не отходил от меня.
В первый месяц звериный люд вел себя вполне по-человечески в сравнении с тем, что было дальше, и я даже удостаивал своей дружбой, кроме собако-человека, нескольких из них.
Маленькое ленивцеподобное существо проявляло ко мне странную привязанность и всюду следовало за мной.
А вот обезьяночеловек надоел мне до смерти. Он утверждал, что, поскольку у него пять пальцев, он мне равен, и не закрывал рта, тараторя самый невообразимый вздор.
Только одно забавляло меня в нем: он обладал необычайной способностью выдумывать новые слова.
Мне кажется, он думал, что истинное назначение человеческой речи состоит в бессмысленной болтовне.
Эти бессмысленные слова он называл «большими мыслями» в отличие от «маленьких мыслей», под которыми подразумевались нормальные, обыденные вещи.
Когда я говорил что-нибудь непонятное для него, это ему ужасно нравилось, он просил меня повторить, заучивал сказанное наизусть и уходил, повторяя, путая и переставляя слова, а потом говорил это всем своим более или менее добродушным собратьям.
Ко всему, что было просто и понятно, он относился с презрением.
Я придумал специально для него несколько забавных «больших мыслей».