Однажды я лежал в тени у остатков ограды, смотря на море, как вдруг прикосновение чего-то холодного к пяткам заставило меня вздрогнуть. Привскочив, я увидел перед собой ленивцеподобное существо.
Оно давно уже разучилось говорить и быстро двигаться, гладкая шерсть его с каждым днем становилась все гуще и гуще, а кривые лапки, вооруженные когтями, все толще.
Оно издало жалобный звук и, увидев, что привлекло мое внимание, сделало несколько шагов к кустарникам и оглянулось на меня.
В первую минуту я не понял, чего оно от меня хотело, но потом сообразил, что оно звало меня за собой. День был жаркий, и я поплелся за ним до деревьев.
Оно вскарабкалось наверх, так как свободнее двигалось по свисавшим с деревьев лианам, чем по земле.
И вот в лесу я увидел ужасное зрелище.
На земле лежал мертвый сенбернар, а гиено-свинья припала к нему, охватив его тело своими безобразными лапами, и грызла его, урча от наслаждения.
Когда я приблизился, она подняла на меня сверкающие глаза; дрожащие губы обнажили окровавленные клыки, и она угрожающе зарычала.
Она не была ни испугана, ни смущена; в ней не осталось ничего человеческого.
Я сделал еще шаг, остановился, вынул револьвер.
Наконец-то я очутился лицом к лицу с врагом.
Она не сделала никакой попытки к бегству. Но уши ее встали, шерсть ощетинилась, все тело сжалось.
Я прицелился ей меж глаз и выстрелил.
Она бросилась на меня, сбила с ног, как кеглю, и ударила по лицу своей безобразной рукой. Но, не рассчитав, она перескочила через меня.
Я очутился у нее под ногами, но, к счастью, выстрел мой попал в цель. Это был предсмертный прыжок.
Выкарабкавшись из-под отвратительной тяжести, я встал, весь дрожа.
Опасность, во всяком случае, миновала. Но я знал, что события только начинаются.
Я сжег оба трупа на костре. Теперь я ясно видел, что меня ждет неминуемая смерть, если я не покину остров.
Все зверо-люди, за исключением нескольких, покинули ущелье и сообразно со своими наклонностями устроили себе в лесу берлоги.
Лишь немногие из них выходили днем; большинство днем спало, и со стороны остров мог показаться совершенно безлюдным, но ночью воздух оглашался отвратительным воем и рычанием.
Я даже думал убить их всех: расставить западни или просто перерезать ножом.
Будь у меня достаточно патронов, я ни на минуту не поколебался бы перестрелять всех.
Опасных хищников осталось не более двадцати; самые кровожадные из них были уже мертвы.
После смерти моего бедного сенбернара я начал дремать днем, чтобы ночью быть настороже.
Я перестроил свое жилище, сделав такой узкий вход, что каждый, кто попытался бы войти, неизбежно должен был поднять шум.
Кроме того, зверо-люди разучились добывать огонь и стали снова бояться его.
Я опять начал усердно собирать стволы и ветки, чтобы сделать новый плот.
У меня на пути возникали тысячи затруднений.
Я вообще очень неловкий и неумелый человек, и учился я, когда в школе еще не ввели обучение ручному труду, но в конце концов большую часть нужных для плота материалов я нашел или чем-либо заменил и на этот раз позаботился о прочности.
Единственным непреодолимым препятствием было отсутствие посудины для воды, необходимой мне в скитаниях по этой глухой части океана.
Я сделал бы себе глиняный горшок, но на острове не было глины.
Долго бродил я по берегу, ломая себе голову, как преодолеть это последнее затруднение.
Порой меня охватывало бешенство, и я, чтобы дать выход раздражению, рубил в щепки какое-нибудь несчастное дерево.
Однако ничего придумать не мог.
Но вот настал день, чудесный день, полный восторга.
Я увидел на юго-западе небольшое судно, похожее на шхуну, и немедленно зажег большой костер. Я стоял около огня, обдаваемый жаром, а сверху меня палило полуденное солнце.
Целый день я не пил и не ел, только следил за этим судном, и у меня кружилась от голода голова. Зверо-люди подходили, смотрели на меня, удивлялись и снова уходили.
Наступила ночь, а судно было все еще далеко; мрак поглотил его, и я трудился всю ночь, поддерживая костер, а вокруг удивленно светились в темноте глаза.
На рассвете судно подошло ближе, и я определил, что это маленькая грязная парусная шлюпка.
Мои глаза устали. Я смотрел и не мог поверить.
В шлюпке было двое людей: один – на носу, другой – на руле. Но сама шлюпка шла как-то странно.
Она не плыла по ветру – ее просто несло течением.
Когда совсем рассвело, я принялся махать остатками своей блузы, но люди в шлюпке не замечали меня и продолжали сидеть.
Я бросился на самый конец мыса, размахивал руками и кричал.
Ответа не было, и лодка продолжала плыть без цели, медленно приближаясь к заливу.
Вдруг из нее вылетела большая белая птица, но ни один из сидевших там людей не пошевелился и не обратил на это внимания. Птица описала круг в воздухе и улетела, взмахивая своими сильными крыльями.
Тогда я перестал кричать, сел на землю и, подперев рукой подбородок, стал смотреть вдаль.
Шлюпка плыла медленно, направляясь к западу.
Я мог бы доплыть до нее, но какой-то холодный смутный страх удерживал меня.
Днем ее приливом прибило к берегу, и она очутилась в сотне шагов к западу от развалин ограды.