Ведь ты доктором хочешь быть?
– Хочу, да одно другому не мешает.
Василий Иванович потыкал третьим пальцем в трубку, где еще оставалось немного горячей золы.
– Ну, может быть, может быть – спорить не стану.
Ведь я что?
Отставной штаб-лекарь, волату; теперь вот в агрономы попал.
Я у вашего дедушки в бригаде служил, – обратился он опять к Аркадию, – да-с, да-с; много я на своем веку видал видов.
И в каких только обществах не бывал, с кем не важивался!
Я, тот самый я, которого вы изволите видеть теперь перед собою, я у князя Витгенштейна и у Жуковского пульс щупал!
Тех-то, в южной-то армии, по четырнадцатому, вы понимаете (и тут Василий Иванович значительно сжал губы), всех знал наперечет.
Ну да ведь мое дело – сторона; знай свой ланцет, и баста!
А дедушка ваш очень почтенный был человек, настоящий военный.
– Сознайся, дубина была порядочная, – лениво промолвил Базаров.
– Ах, Евгений, как это ты выражаешься! помилосердуй… Конечно, генерал Кирсанов не принадлежал к числу…
– Ну, брось его, – перебил Базаров. – Я, как подъезжал сюда, порадовался на твою березовую рощицу, славно вытянулась.
Василий Иванович оживился.
– А ты посмотри, садик у меня теперь какой!
Сам каждое деревцо сажал.
И фрукты есть, и ягоды, и всякие медицинские травы.
Уж как вы там ни хитрите, господа молодые, а все-таки старик Парацельский святую правду изрек: in herbis, verbis et lapidibus… Ведь я, ты знаешь, от практики отказался, а раза два в неделю приходится стариной тряхнуть.
Идут за советом – нельзя же гнать в шею. Случается, бедные прибегают к помощи.
Да и докторов здесь совсем нет.
Один здешний сосед, представь, отставной майор, тоже лечит.
Я спрашиваю о нем: учился ли он медицине?..
Говорят мне: нет, он не учился, он больше из филантропии… Ха-ха, из филантропии! а? каково! ха-ха! ха-ха!
– Федька! Набей мне трубку! – сурово проговорил Базаров.
– А то здесь другой доктор приезжает к больному, – продолжал с каким-то отчаяньем Василий Иванович, – а больной уже ad patres; человек и не пускает доктора, говорит: теперь больше не надо.
Тот этого не ожидал, сконфузился и спрашивает:
«Что, барин перед смертью икал?» –
«Икали-с». –
«И много икал?» –
«Много». –
«А, ну – это хорошо», – да и верть назад.
Ха-ха-ха!
Старик один засмеялся; Аркадий выразил улыбку на своем лице.
Базаров только затянулся.
Беседа продолжалась таким образом около часа; Аркадий успел сходить в свою комнату, которая оказалась предбанником, но очень уютным и чистым.
Наконец вошла Танюша и доложила, что обед готов.
Василий Иванович первый поднялся.
– Пойдемте, господа! Извините великодушно, коли наскучил.
Авось хозяйка моя удовлетворит вас более моего.
Обед, хотя наскоро сготовленный, вышел очень хороший, даже обильный; только вино немного, как говорится, подгуляло: почти черный херес, купленный Тимофеичем в городе у знакомого купца, отзывался не то медью, не то канифолью; и мухи тоже мешали.
В обыкновенное время дворовый мальчик отгонял их большою зеленою веткой; но на этот раз Василий Иванович услал его из боязни осуждения со стороны юного поколения.
Арина Власьевна успела принарядиться; надела высокий чепец с шелковыми лентами и голубую шаль с разводами.
Она опять всплакнула, как только увидела своего Енюшу, но мужу не пришлось ее усовещивать: она сама поскорей утерла свои слезы, чтобы не закапать шаль.
Ели одни молодые люди: хозяева давно пообедали.
Прислуживал Федька, видимо обремененный необычными сапогами, да помогала ему женщина с мужественным лицом и кривая, по имени Анфисушка, исполнявшая должности ключницы, птичницы и прачки.
Василий Иванович во время обеда расхаживал по комнате и с совершенно счастливым и даже блаженным видом говорил о тяжких опасениях, внушаемых ему наполеоновскою политикой и запутанностью итальянского вопроса.
Арина Власьевна не замечала Аркадия, не потчевала его; подперши кулачком свое круглое лицо, которому одутловатые, вишневого цвета губки и родинки на щеках и над бровями придавали выражение очень добродушное, она не сводила глаз с сына и все вздыхала; ей смертельно хотелось узнать, на сколько времени он приехал, но спросить она его боялась.
«Ну как скажет на два дня», – думала она, и сердце у ней замирало.