А обморок!
Ох, уж эти мне нервные люди!
Вишь, кожа-то какая тонкая.
– Убиты-с? – прошелестел за его спиной трепетный голос Петра.
Базаров оглянулся.
– Ступай за водой поскорее, братец, а он нас с тобой еще переживет.
Но усовершенствованный слуга, казалось, не понимал его слов и не двигался с места.
Павел Петрович медленно открыл глаза.
«Кончается!» – шепнул Петр и начал креститься.
– Вы правы… Экая глупая физиономия! – проговорил с насильственною улыбкой раненый джентльмен.
– Да ступай же за водой, черт! – крикнул Базаров.
– Не нужно… это был минутный vertige… Помогите мне сесть… вот так… Эту царапину стоит только чем-нибудь прихватить, и я дойду домой пешком, а не то можно дрожки за мной прислать.
Дуэль, если вам угодно, не возобновляется.
Вы поступили благородно… сегодня, сегодня – заметьте.
– О прошлом вспоминать незачем, – возразил Базаров, – а что касается до будущего, то о нем тоже не стоит голову ломать, потому что я намерен немедленно улизнуть.
Дайте я вам перевяжу теперь ногу; рана ваша – не опасная, а все лучше остановить кровь.
Но сперва необходимо этого смертного привести в чувство.
Базаров встряхнул Петра за ворот и послал его за дрожками.
– Смотри, брата не испугай, – сказал ему Павел Петрович, – не вздумай ему докладывать.
Петр помчался; а пока он бегал за дрожками, оба противника сидели на земле и молчали.
Павел Петрович старался не глядеть на Базарова; помириться с ним он все-таки не хотел; он стыдился своей заносчивости, своей неудачи, стыдился всего затеянного им дела, хотя и чувствовал, что более благоприятным образом оно кончиться не могло.
«Не будет, по крайней мере, здесь торчать, – успокаивал он себя, – и на том спасибо».
Молчание длилось, тяжелое и неловкое.
Обоим было нехорошо. Каждый из них сознавал, что другой его понимает.
Друзьям это сознание приятно, и весьма неприятно недругам, особенно когда нельзя ни объясниться, ни разойтись.
– Не туго ли я завязал вам ногу? – спросил наконец Базаров.
– Нет, ничего, прекрасно, – отвечал Павел Петрович и, погодя немного, прибавил: – Брата не обманешь, надо будет сказать ему, что мы повздорили из-за политики.
– Очень хорошо, – промолвил Базаров. – Вы можете сказать, что я бранил всех англоманов.
– И прекрасно.
Как вы полагаете, что думает теперь о нас этот человек? – продолжал Павел Петрович, указывая на того самого мужика, который за несколько минут до дуэли прогнал мимо Базарова спутанных лошадей и, возвращаясь назад по дороге, «забочил» и снял шапку при виде «господ».
– Кто ж его знает! – ответил Базаров, – всего вероятнее, что ничего не думает. – Русский мужик – это тот самый таинственный незнакомец, о котором некогда так много толковала госпожа Ратклифф.
Кто его поймет?
Он сам себя не понимает.
– А! вот вы как! – начал было Павел Петрович и вдруг воскликнул: – Посмотрите, что ваш глупец Петр наделал!
Ведь брат сюда скачет!
Базаров обернулся и увидал бледное лицо Николая Петровича, сидевшего на дрожках.
Он соскочил с них, прежде нежели они остановились, и бросился к брату.
– Что это значит? – проговорил он взволнованным голосом. – Евгений Васильич, помилуйте, что это такое?
– Ничего, – отвечал Павел Петрович, – напрасно тебя потревожили.
Мы немножко повздорили с господином Базаровым, и я за это немножко поплатился.
– Да из-за чего все вышло, ради бога?
– Как тебе сказать?
Господин Базаров непочтительно отозвался о сэре Роберте Пиле.
Спешу прибавить, что во всем этом виноват один я, а господин Базаров вел себя отлично.
Я его вызвал.
– Да у тебя кровь, помилуй!
– А ты полагал, у меня вода в жилах?
Но мне это кровопускание даже полезно.
Не правда ли, доктор?
Помоги мне сесть на дрожки и не предавайся меланхолии.