Какой странный разговор у нас, не правда ли?
И могла ли я ожидать, что буду говорить так с вами?
Вы знаете, что я вас боюсь… и в то же время я вам доверяю, потому что в сущности вы очень добры.
– Во-первых, я вовсе не добр; а во-вторых, я потерял для вас всякое значение, и вы мне говорите, что я добр… Это все равно, что класть венок из цветов на голову мертвеца.
– Евгений Васильич, мы не властны… – начала было Анна Сергеевна; но ветер налетел, зашумел листами и унес ее слова.
– Ведь вы свободны, – произнес немного погодя Базаров.
Больше ничего нельзя было разобрать; шаги удалились… все затихло.
Аркадий обратился к Кате.
Она сидела в том же положении, только еще ниже опустила голову.
– Катерина Сергеевна, – проговорил он дрожащим голосом и стиснув руки, – я люблю вас навек и безвозвратно, и никого не люблю, кроме вас.
Я хотел вам это сказать, узнать ваше мнение и просить вашей руки, потому что я и не богат и чувствую, что готов на все жертвы… Вы не отвечаете?
Вы мне не верите?
Вы думаете, что я говорю легкомысленно?
Но вспомните эти последние дни!
Неужели вы давно не убедились, что все другое – поймите меня, – все, все другое давно исчезло без следа?
Посмотрите на меня, скажите мне одно слово… Я люблю… я люблю вас… поверьте же мне!
Катя взглянула на Аркадия важным и светлым взглядом и, после долгого раздумья, едва улыбнувшись, промолвила:
– Да.
Аркадий вскочил со скамьи.
– Да!
Вы сказали: да, Катерина Сергеевна!
Что значит это слово?
То ли, что я вас люблю, что вы мне верите… Или… или… я не смею докончить…
– Да, – повторила Катя, и в этот раз он ее понял.
Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу.
Он едва стоял на ногах и только твердил:
«Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам.
Кто не видал таких слез в глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на земле человек.
На следующий день, рано поутру, Анна Сергеевна велела позвать Базарова к себе в кабинет и с принужденным смехом подала ему сложенный листок почтовой бумаги.
Это было письмо от Аркадия: он в нем просил руки ее сестры.
Базаров быстро пробежал письмо и сделал усилие над собою, чтобы не выказать злорадного чувства, которое мгновенно вспыхнуло у него в груди.
– Вот как, – проговорил он, – а вы, кажется, не далее как вчера полагали, что он любит Катерину Сергеевну братскою любовью.
Что же вы намерены теперь сделать?
– Что вы мне посоветуете? – спросила Анна Сергеевна, продолжая смеяться.
– Да я полагаю, – ответил Базаров тоже со смехом, хотя ему вовсе не было весело и нисколько не хотелось смеяться, так же как и ей, – я полагаю, следует благословить молодых людей.
Партия во всех отношениях хорошая; состояние у Кирсанова изрядное, он один сын у отца, да и отец добрый малый, прекословить не будет.
Одинцова прошлась по комнате.
Ее лицо попеременно краснело и бледнело.
– Вы думаете? – промолвила она. – Что ж? я не вижу препятствий… Я рада за Катю… и за Аркадия Николаича.
Разумеется, я подожду ответа отца.
Я его самого к нему пошлю.
Но вот и выходит, что я была права вчера, когда я говорила вам, что мы оба уже старые люди… Как это я ничего не видала?
Это меня удивляет!
Анна Сергеевна опять засмеялась и тотчас же отворотилась.
– Нынешняя молодежь больно хитра стала, – заметил Базаров и тоже засмеялся. – Прощайте, – заговорил он опять после небольшого молчания. – Желаю вам окончить это дело самым приятным образом; а я издали порадуюсь.
Одинцова быстро повернулась к нему.
– Разве вы уезжаете?
Отчего же вам теперь не остаться? Останьтесь… с вами говорить весело… точно по краю пропасти ходишь.
Сперва робеешь, а потом откуда смелость возьмется.
Останьтесь.