– Спасибо за предложение, Анна Сергеевна, и за лестное мнение о моих разговорных талантах.
Но я нахожу, что я уж и так слишком долго вращался в чуждой для меня сфере.
Летучие рыбы некоторое время могут подержаться на воздухе, но вскоре должны шлепнуться в воду; позвольте же и мне плюхнуть в мою стихию.
Одинцова посмотрела на Базарова.
Горькая усмешка подергивала его бледное лицо.
«Этот меня любил!» – подумала она – и жалко ей стало его, и с участием протянула она ему руку.
Но и он ее понял.
– Нет! – сказал он и отступил на шаг назад. – Человек я бедный, но милостыни еще до сих пор не принимал.
Прощайте-с и будьте здоровы.
– Я убеждена, что мы не в последний раз видимся, – произнесла Анна Сергеевна с невольным движением.
– Чего на свете не бывает! – ответил Базаров, поклонился и вышел.
– Так ты задумал гнездо себе свить? – говорил он в тот же день Аркадию, укладывая на корточках свой чемодан. – Что ж? дело хорошее.
Только напрасно ты лукавил.
Я ждал от тебя совсем другой дирекции.
Или, может быть, это тебя самого огорошило?
– Я точно этого не ожидал, когда расставался с тобою, – ответил Аркадий, – но зачем ты сам лукавишь и говоришь: «дело хорошее», точно мне неизвестно твое мнение о браке?
– Эх, друг любезный! – проговорил Базаров, – как ты выражаешься!
Видишь, что я делаю: в чемодане оказалось пустое место, и я кладу туда сено; так и в жизненном нашем чемодане; чем бы его ни набили, лишь бы пустоты не было.
Не обижайся, пожалуйста: ты ведь, вероятно, помнишь, какого я всегда был мнения о Катерине Сергеевне.
Иная барышня только оттого и слывет умною, что умно вздыхает; а твоя за себя постоит, да и так постоит, что и тебя в руки заберет, – ну, да это так и следует. – Он захлопнул крышку и приподнялся с полу. – А теперь повторяю тебе на прощанье… потому что обманываться нечего: мы прощаемся навсегда, и ты сам это чувствуешь… ты поступил умно; для нашей горькой, терпкой, бобыльной жизни ты не создан.
В тебе нет ни дерзости, ни злости, а есть молодая смелость да молодой задор; для нашего дела это не годится.
Ваш брат дворянин дальше благородного смирения или благородного кипения дойти не может, а это пустяки.
Вы, например, не деретесь – и уж воображаете себя молодцами, – а мы драться хотим.
Да что!
Наша пыль тебе глаза выест, наша грязь тебя замарает, да ты и не дорос до нас, ты невольно любуешься собою, тебе приятно самого себя бранить; а нам это скучно – нам других подавай! нам других ломать надо!
Ты славный малый; но ты все-таки мякенький, либеральный барич – э волату, как выражается мой родитель.
– Ты навсегда прощаешься со мною, Евгений, – печально промолвил Аркадий, – и у тебя нет других слов для меня?
Базаров почесал у себя в затылке.
– Есть, Аркадий, есть у меня другие слова, только я их не выскажу, потому что это романтизм, – это значит: рассыропиться.
А ты поскорее женись; да своим гнездом обзаведись, да наделай детей побольше.
Умницы они будут уже потому, что вовремя они родятся, не то что мы с тобой.
Эге! я вижу, лошади готовы.
Пора!
Со всеми я простился… Ну что ж? обняться, что ли?
Аркадий бросился на шею к своему бывшему наставнику и другу, и слезы так и брызнули у него из глаз.
– Что значит молодость! – произнес спокойно Базаров. – Да я на Катерину Сергеевну надеюсь.
Посмотри, как живо она тебя утешит!
– Прощай, брат! – сказал он Аркадию, уже взобравшись на телегу, и, указав на пару галок, сидевших рядышком на крыше конюшни, прибавил: – Вот тебе! изучай!
– Это что значит? – спросил Аркадий.
– Как?
Разве ты так плох в естественной истории или забыл, что галка самая почтенная, семейная птица?
Тебе пример!..
Прощайте, синьор!
Телега задребезжала и покатилась.
Базаров сказал правду.
Разговаривая вечером с Катей, Аркадий совершенно позабыл о своем наставнике.
Он уже начинал подчиняться ей, и Катя это чувствовала и не удивлялась.
Он должен был на следующий день ехать в Марьино, к Николаю Петровичу.
Анна Сергеевна не хотела стеснять молодых людей и только для приличия не оставляла их слишком долго наедине.
Она великодушно удалила от них княжну, которую известие о предстоящем браке привело в слезливую ярость.