– Где же признаки… заражения, Евгений?.. помилуй!
– А это что? – промолвил Базаров и, приподняв рукав рубашки, показал отцу выступившие зловещие красные пятна.
Василий Иванович дрогнул и похолодел от страха.
– Положим, – сказал он наконец, – положим… если… если даже что-нибудь вроде… заражения… – Пиэмии, – подсказал сын. – Ну да… вроде… эпидемии…
– Пиэмии, – сурово и отчетливо повторил Базаров. – Аль уж позабыл свои тетрадки?
– Ну да, да, как тебе угодно… А все-таки мы тебя вылечим!
– Ну, это дудки.
Но не в том дело.
Я не ожидал, что так скоро умру; это случайность, очень, по правде сказать, неприятная.
Вы оба с матерью должны теперь воспользоваться тем, что в вас религия сильна; вот вам случай поставить ее на пробу. – Он отпил еще немного воды. – А я хочу попросить тебя об одной вещи… пока еще моя голова в моей власти.
Завтра или послезавтра мозг мой, ты знаешь, в отставку подаст.
Я и теперь не совсем уверен, ясно ли я выражаюсь.
Пока я лежал, мне все казалось, что вокруг меня красные собаки бегали, а ты надо мной стойку делал, как над тетеревом.
Точно я пьяный.
Ты хорошо меня понимаешь?
– Помилуй, Евгений, ты говоришь совершенно как следует.
– Тем лучше; ты мне сказал, ты послал за доктором… Этим ты себя потешил… потешь и меня: пошли ты нарочного…
– К Аркадию Николаичу, – подхватил старик.
– Кто такой Аркадий Николаич? – проговорил Базаров как бы в раздумье. – Ах да! птенец этот!
Нет, ты его не трогай: он теперь в галки попал.
Не удивляйся, это еще не бред.
А ты пошли нарочного к Одинцовой, Анне Сергеевне, тут есть такая помещица… Знаешь? (Василий Иванович кивнул головой.) Евгений, мол, Базаров кланяться велел и велел сказать, что умирает.
Ты это исполнишь?
– Исполню… Только возможное ли это дело, чтобы ты умер, ты, Евгений… Сам посуди!
Где ж после этого будет справедливость?
– Этого я не знаю; а только ты нарочного пошли.
– Сию минуту пошлю, и сам письмо напишу.
– Нет, зачем; скажи, что кланяться велел, больше ничего не нужно.
А теперь я опять к моим собакам.
Странно! хочу остановить мысль на смерти, и ничего не выходит.
Вижу какое-то пятно… и больше ничего.
Он опять тяжело повернулся к стене; а Василий Иванович вышел из кабинета и, добравшись до жениной спальни, так и рухнулся на колени перед образами.
– Молись, Арина, молись! – простонал он, – наш сын умирает.
Доктор, тот самый уездный лекарь, у которого не нашлось адского камня, приехал и, осмотрев больного, посоветовал держаться методы выжидающей и тут же сказал несколько слов о возможности выздоровления.
– А вам случалось видеть, что люди в моем положении не отправляются в Елисейские? – спросил Базаров и, внезапно схватив за ножку тяжелый стол, стоявший возле дивана, потряс его и сдвинул с места.
– Сила-то, сила, – промолвил он, – вся еще тут, а надо умирать!..
Старик, тот, по крайней мере, успел отвыкнуть от жизни, а я… Да, поди попробуй отрицать смерть.
Она тебя отрицает, и баста!
Кто там плачет? – прибавил он погодя немного. – Мать?
Бедная!
Кого-то она будет кормить теперь своим удивительным борщом?
А ты, Василий Иваныч, тоже, кажется, нюнишь?
Ну, коли христианство не помогает, будь философом, стоиком, что ли!
Ведь ты хвастался, что ты философ?
– Какой я философ! – завопил Василий Иванович, и слезы так и закапали по его щекам.
Базарову становилось хуже с каждым часом; болезнь приняла быстрый ход, что обыкновенно случается при хирургических отравах.
Он еще не потерял памяти и понимал, что ему говорили; он еще боролся.
«Не хочу бредить, – шептал он, сжимая кулаки, – что за вздор!»
И тут же говорил:
«Ну, из восьми вычесть десять, сколько выйдет?» – Василий Иванович ходил как помешанный, предлагал то одно средство, то другое и только и делал, что покрывал сыну ноги.