«Обернуть в холодные простыни… рвотное… горчишники к желудку… кровопускание», – говорил он с напряжением.
Доктор, которого он умолил остаться, ему поддакивал, поил больного лимонадом, а для себя просил то трубочки, то «укрепляющего-согревающего», то есть водки.
Арина Власьевна сидела на низенькой скамеечке возле двери и только по временам уходила молиться; несколько дней тому назад туалетное зеркальце выскользнуло у ней из рук и разбилось, а это она всегда считала худым предзнаменованием; сама Анфисушка ничего не умела сказать ей.
Тимофеич отправился к Одинцовой.
Ночь была не хороша для Базарова… Жестокий жар его мучил.
К утру ему полегчило.
Он попросил, чтоб Арина Власьевна его причесала, поцеловал у ней руку и выпил глотка два чаю.
Василий Иванович оживился немного.
– Слава богу! – твердил он. – Наступил кризис… прошел кризис.
– Эка, подумаешь! – промолвил Базаров, – слово-то что значит!
Нашел его, сказал: «кризис» – и утешен.
Удивительное дело, как человек еще верит в слова.
Скажут ему, например, дурака и не прибьют, он опечалится; назовут его умницей и денег ему не дадут – он почувствует удовольствие.
Эта маленькая речь Базарова, напоминавшая его прежние «выходки», привела Василия Ивановича в умиление.
– Браво! прекрасно сказано, прекрасно! – воскликнул он, показывая вид, что бьет в ладоши.
Базаров печально усмехнулся.
– Так как же, по-твоему, – промолвил он, – кризис прошел или наступил?
– Тебе лучше, вот что я вижу, вот что меня радует, – отвечал Василий Иванович.
– Ну и прекрасно; радоваться всегда не худо.
А к той, помнишь? послал?
– Послал, как же.
Перемена к лучшему продолжалась недолго.
Приступы болезни возобновились.
Василий Иванович сидел подле Базарова.
Казалось, какая-то особенная мука терзала старика.
Он несколько раз собирался говорить – и не мог.
– Евгений! – произнес он наконец, – сын мой, дорогой мой, милый сын!
Это необычайное воззвание подействовало на Базарова… Он повернул немного голову и, видимо стараясь выбиться из-под бремени давившего его забытья, произнес:
– Что, мой отец?
– Евгений, – продолжал Василий Иванович и опустился на колени перед Базаровым, хотя тот не раскрывал глаз и не мог его видеть. – Евгений, тебе теперь лучше; ты, бог даст, выздоровеешь; но воспользуйся этим временем, утешь нас с матерью, исполни долг христианина!
Каково-то мне это тебе говорить, это ужасно; но еще ужаснее… ведь навек, Евгений… ты подумай, каково-то…
Голос старика перервался, а по лицу его сына, хотя он и продолжал лежать с закрытыми глазами, проползло что-то странное.
– Я не отказываюсь, если это может вас утешить, – промолвил он наконец, – но мне кажется, спешить еще не к чему.
Ты сам говоришь, что мне лучше.
– Лучше, Евгений, лучше; но кто знает, ведь это все в божьей воле, а исполнивши долг…
– Нет, я подожду, – перебил Базаров. – Я согласен с тобою, что наступил кризис.
А если мы с тобою ошиблись, что ж! ведь и беспамятных причащают.
– Помилуй, Евгений…
– Я подожду. А теперь я хочу спать.
Не мешай мне.
И он положил голову на прежнее место.
Старик поднялся, сел на кресло и, взявшись за подбородок, стал кусать себе пальцы…
Стук рессорного экипажа, тот стук, который так особенно заметен в деревенской глуши, внезапно поразил его слух.
Ближе, ближе катились легкие колеса; вот уже послышалось фырканье лошадей… Василий Иванович вскочил и бросился к окошку.
На двор его домика, запряженная четверней, въезжала двуместная карета.
Не давая себе отчета, что бы это могло значить, в порыве какой-то бессмысленной радости, он выбежал на крыльцо… Ливрейный лакей отворял дверцы кареты; дама под черным вуалем, в черной мантилье, выходила из нее…
– Я Одинцова, – промолвила она. – Евгений Васильич жив?
Вы его отец?
Я привезла с собой доктора.
– Благодетельница! – воскликнул Василий Иванович и, схватив ее руку, судорожно прижал ее к своим губам, между тем как привезенный Анной Сергеевной доктор, маленький человек в очках, с немецкою физиономией, вылезал не торопясь из кареты. – Жив еще, жив мой Евгений и теперь будет спасен!