Кристоф последовал за Горио и вскоре сошел вниз.
— Ты куда? — спросила г-жа Воке слугу.
— По поручению господина Горио.
— А это что такое? — сказал Вотрен, вырывая из рук Кристофа письмо, на котором было написано: Графине Анастази де Ресто.
— Куда идешь? — спросил Вотрен, отдавая письмо Кристофу.
— На Гельдерскую улицу.
Мне велено отдать это письмо графине в собственные руки.
— А что это там внутри?! — сказал Вотрен, рассматривая письмо на свет.
— Банковый билет?..
Не то!
— Он приоткрыл конверт.
— Погашенный вексель! — воскликнул он.
— Вот так штука! Любезен же старый дуралей.
Иди, ловкач, сказал он, накрывая своей лапой голову Кристофа и перевертывая его, как волчок, — тебе здорово дадут на водку.
Стол был накрыт.
Сильвия кипятила молоко.
Г-жа Воке разводила огонь в печке; хозяйке помогал Вотрен, все время напевая:
Объехал я весь белый свет И счастлив был необычайно…
Когда все было уже готово, вернулись г-жа Кутюр и мадмуазель Тайфер.
— Откуда вы так рано, дорогая? — спросила у г-жи Кутюр г-жа Воке.
— Мы с ней молились у святого Этьена дю-Мон; ведь сегодня нам предстоит итти к господину Тайферу.
Бедная девочка дрожит, как лист, — отвечала г-жа Кутюр, усаживаясь против печки и протягивая к топке свои ноги, обутые в ботинки, от которых пошел пар.
— Погрейтесь, Викторина, — предложила г-жа Воке.
— Просить бога, чтобы он смягчил сердце вашего отца, дело хорошее, сказал Вотрен, подавая стул сироте. — Но этого мало.
Вам нужен друг, чтобы он выложил все начистоту этой свинье, этому дикарю, у которого, говорят, три миллиона, а он не дает вам приданого. По теперешним временам и красивой девушке приданое необходимо.
— Бедный ребенок, — посочувствовала г-жа Воке.
— Послушайте, моя голубка, ваш отец — чудовище. Он накликает на себя всяких бед.
При этих словах на глаза Викторины навернулись слезы, и вдова замолчала, заметив знак, сделанный ей г-жой Кутюр.
— Хоть бы нам удалось повидать его, хоть бы я могла поговорить с ним и передать ему прощальное письмо его жены! — снова начала вдова интендантского комиссара.
— Я не рискнула послать письмо по почте; он знает мой почерк.
— О женщины невинные, несчастные, гонимые, — воскликнул Вотрен, перебив ее, — до чего же вы дошли!
На-днях я займусь вашими делами, и все пойдет на лад.
— О господин Вотрен, — обратилась к нему Викторина, бросая на него влажный и горячий взор, не возмутивший, впрочем, спокойствия Вотрена, — если у вас окажется возможность повидать моего отца, передайте ему, что его любовь и честь моей матери мне дороже всех богатств мира.
Если бы вам удалось смягчить его суровость, я стала бы молиться за вас богу.
Будьте уверены в признательности…
— «Объехал я весь белый свет…» — иронически пропел Вотрен.
В этот момент спустились вниз Пуаре, мадмуазель Мишоно и Горио, вероятно привлеченные запахом подливки, которую готовила Сильвия к остаткам баранины.
Когда нахлебники, приветствуя друг друга, сели за стол, пробило десять часов, и с улицы послышались шаги студента.
— Вот и хорошо, господин Эжен; сегодня вы позавтракаете со всеми вместе, — сказала Сильвия.
Студент поздоровался с присутствующими и сел рядом с папашей Горио.
— Со мной случилось удивительное приключение, — сказал он, наложив себе вдоволь баранины и отрезая кусок хлеба, причем г-жа Воке, как и всегда, прикинула на глаз весь этого куска.
— Приключение?! — воскликнул Пуаре.
— Так чему же вы дивитесь, старая шляпа? — сказал Вотрен, обращаясь к Пуаре.
— Господин Эжен создан для приключений.
Мадмуазель Тайфер робко взглянула на юного студента.
— Расскажите же нам о вашем приключении, — попросила г-жа Воке.
— Вчера я был на балу у своей родственницы, виконтессы де Босеан, в ее великолепном особняке, где комнаты обиты шелком. Короче говоря, она устроила нам роскошный праздник, на котором я веселился, как король…
— лек, — добавил Вотрен, прерывая его речь.
— Что вы этим хотите сказать? — вспыхнул Эжен.
— Я говорю — королек, потому что королькам живется гораздо веселее, чем королям.