Ни дать ни взять — полковая лошадь, услышавшая звук трубы.
— Так! Так! — перебил себя Вотрен, пристально взглянув на Мишоно. — Уж не было ли и у нас кое-каких страстишек?
Старая дева потупила глаза, словно монашенка при виде голых статуй.
— И вот, — продолжал Вотрен, — эти люди уцепятся за какую-нибудь навязчивую идею так, что не отцепишь.
Жаждут они воды определенной, из определенного колодца, нередко затхлого, и чтобы напиться из него, они продадут жен и детей, продадут душу черту.
Для одних такой колодец азартная игра, биржа, собирание картин или насекомых, музыка; для других женщина, которая умеет их полакомить.
Предложите этим людям всех женщин мира, им наплевать: подай им только ту, которая удовлетворяет их страстям.
Частенько эта женщина вовсе их не любит, помыкает ими и очень дорого продает им крохи удовлетворения, и что же? — моим проказникам это не претит: они снесут в ломбард последнее одеяло, чтобы принести ей последнее свое экю.
Папаша Горио из их числа.
Графиня обрабатывает его, потому что он не болтлив, — вот вам высший свет!
Жалкий чудак только о ней и думает.
Вне своей страсти, вы сами видите, он тупое животное. А наведите-ка его на эту тему, и лицо его заиграет, как алмаз.
Разгадка его тайны — штука нехитрая.
Сегодня утром он отнес серебряную вещь на перелив; я видел, как он входил к дядюшке Гобсеку на улице де-Грэ.
Следите хорошенько! Придя оттуда, он посылает к графине де Ресто этого дурака Кристофа, который показал нам адрес на письме, куда был вложен погашенный вексель.
Ясно, что раз графиня тоже ходила к старому ростовщику, значит дело было крайне спешное.
Папаша Горио любезно уплатил вместо нее.
Чтобы разобраться в этом деле, не надо быть семи пядей во лбу.
Все доказывает вам, юный мой студент, что, пока графиня смеялась, танцовала, ломалась, потряхивала персиковыми цветами и подбирала пальчиками платье, — у ней, как говорится, сердце было не на месте при мысли о просроченных векселях — своих или любовника.
— Вы возбуждаете во мне непреодолимое желание узнать правду. Завтра же пойду к графине де Ресто! — воскликнул студент.
— Да, — подтвердил Пуаре, — завтра надо пойти к графине де Ресто.
— Может быть, вы встретите там и чудака Горио, который явится получить что следует за свою любезность.
— Значит, ваш Париж — грязное болото, — сказал Эжен с отвращением.
— И презабавное, — добавил Вотрен.
— Те, кто пачкается в нем, разъезжая в экипажах, — это порядочные люди, а те, кто пачкается, разгуливая пешком, мошенники.
Стащите, на свою беду, какую-нибудь безделку, вас выставят на площади Дворца правосудия, как диковину. Украдите миллион, и вы во всех салонах будете ходячей добродетелью.
Для поддержания такой морали вы платите тридцать миллионов в год жандармам и суду.
Мило!
— Как? Папаша Горио продал на перелив свою серебряную золоченую чашку? — воскликнула Воке.
— Не было ли там на крышке двух горлинок? — спросил Эжен.
— Вот именно.
— А ведь он очень дорожил своим прибором, он плакал, когда плющил блюдо и чашку. Случайно я это видел, — сказал Эжен.
— Они ему были дороже жизни, — ответила Воке.
— Видите, какая страсть в нашем чудаке! — воскликнул Вотрен.
— Эта женщина знает, как его раззадорить.
Студент поднялся к себе наверх.
Вотрен ушел из дому. Через несколько минут г-жа Кутюр и Викторина сели в фиакр, за которым посылали Сильвию.
Пуаре предложил руку мадмуазель Мишоно, и они вдвоем отправились в Ботанический сад — провести там два часа лучшего времени дня.
— Ну вот, они вроде как и женаты, — сказала толстуха Сильвия.
— Сегодня первый раз выходят вместе.
Оба до того сухи, что, стукнись они друг об дружку, так брызнут искры, будто от огнива.
— Тогда прощай шаль мадмуазель Мишоно: загорится, словно трут, — смеясь заметила г-жа Воке.
Вернувшись в четыре часа дня, папаша Горио увидел при свете коптивших ламп Викторину с красными от слез глазами.
Г-жа Воке слушала рассказ о неудачной утренней поездке к г-ну Тайферу.
Досадуя на настойчивость дочери и этой старой женщины, Тайфер решил принять их, чтобы объясниться.
— Представьте себе, дорогая моя, — жаловалась г-жа Кутюр вдове Воке, он даже не предложил Викторине сесть, и она все время стояла.
Мне же он сказал без раздраженья, совершенно холодно, чтобы мы не трудились ходить к нему и что мадмуазель, — он так и не назвал ее дочерью, — уронила себя в его мнении, беспокоя его так назойливо (один-то раз в год, чудовище!); что, мол, Викторине не на что притязать, так как ее мать вышла замуж, не имея состояния; словом, наговорил самых жестоких вещей, отчего бедная девочка залилась горючими слезами.
Она бросилась к ногам отца и мужественно заявила, что была так настойчива лишь ради матери и безропотно подчинится его воле, но умоляет его прочесть завещание покойницы; достала письмо и подала ему, говоря самые трогательные, чудесные слова; даже не знаю, откуда они у нее брались, видно их подсказал ей сам бог: такое вдохновение нашло на бедного ребенка; я слушала ее и плакала, как дурочка.
А знаете, как вел себя этот ужасный человек?
Он стриг ногти, письмо же, омоченное слезами бедной госпожи Тайфер, швырнул на камин, сказав: