«Хорошо!»
Он хотел поднять дочь с пола, но Викторина хватала и целовала его руки, а он их вырывал.
Разве это не злодейство?
Тут вошел его дуралей-сын и даже не поздоровался с сестрой.
— Ведь это же чудовища! — воскликнул папаша Горио.
— Затем, — продолжала г-жа Кутюр, не обращая внимания на восклицание старика, — отец и сын распрощались с нами, ссылаясь на спешные дела.
Вот вам и все наше посещение.
По крайней мере он видел свою дочь.
Не понимаю, как он может отрекаться от нее, ведь они похожи друг на друга, как две капли воды.
Жильцы и нахлебники со стороны, прибывая друг за другом, обменивались приветствиями и всяким вздором, который в известных слоях парижского общества часто сходит за веселое остроумие, — его основой является какая-нибудь нелепость, а вся соль — в произношении и жесте.
Этот жаргон непрестанно меняется.
Шутка, порождающая его, не живет и месяца. Политическое событие, уголовный процесс, уличная песенка, выходки актеров все служит пищей для подобной игры ума, состоящей в том, что собеседники, подхватив на лету какую-нибудь мысль или словцо, перекидывают их друг другу, как волан.
После недавнего изобретения диорамы, достигшей более высокой степени оптической иллюзии, чем панорама, в некоторых живописных мастерских привилась нелепая манера добавлять к словам окончание «рама», и эту манеру, как некий плодоносный черешок, привил к «Дому Воке» один из завсегдатаев, юный художник.
— Ну, господин Пуаре, — сказал музейный чиновник, — как ваше здоровьерама?
— И, не дожидаясь ответа, обратился к г-же Кутюр и Викторине: — Милые дамы, у вас горе?
— А будем мы обедать? Мой желудок ушел usque ad talones, — воскликнул студент-медик Орас Бьяншон, друг Растиньяка.
— Какая сегодня студерама! — заметил Вотрен.
— Ну-ка, подвиньтесь, папаша Горио.
Какого черта! Вы своей ногой заслонили все устье печки.
— Достославный господин Вотрен, — сказал Бьяншон, — а почему вы говорите «студерама»?
Это неправильно, надо — «стужерама».
— Нет, — возразил музейный чиновник, — надо — «студерама», — ведь говорится: «студень».
— Ха! Ха!
— А вот и его превосходительство маркиз де Растиньяк, доктор кривдоведения! — Воскликнул Бьяншон, хватая Эжена за шею и сжимая ее, как будто собирался задушить его.
— Эй вы, ко мне, на помощь!
Мадмуазель Мишоно вошла тихонько, молча поклонилась, молча села рядом с тремя женщинами.
— Меня всегда пробирает дрожь от этой старой летучей мыши, — шепнул Бьяншон Вотрену.
— Я изучаю систему Галля и нахожу у Мишоно шишки Иуды.
— А вы были с ним знакомы? — спросил Вотрен.
— Кто же с ним не встречался! — ответил Бьяншон.
— Честное слово, эта белесая старая дева производит впечатление одного из тех длинных червей, которые в конце концов съедают целую балку.
— Это значит вот что, молодой человек, — произнес Вотрен, разглаживая бакенбарды:
И розой прожила, как розы, только утро Их красоты предел.
— Ага, вот и замечательный суп из чеготорамы! — воскликнул Пуаре, завидев Кристофа, который входил, почтительно неся похлебку.
— Простите, это суп из капусты, — ответила г-жа Воке.
Все молодые люди покатились со смеху.
— Влип Пуаре!
— Пуарета влипла!
— Отметьте два очка маменьке Воке, — сказал Вотрен.
— Вы обратили внимание на туман сегодня утром? — спросил музейный чиновник.
— То был, — сказал Бьяншон, — туман неистовый и беспримерный, туман удушливый, меланхолический, унылый, беспросветный, как Горио.
— Гориорама, потому что в нем ни зги не видно, — пояснил художник.
— Эй, милорд Гоуриотт, это разговариуайт об уас.
Сидя в конце стола у двери, в которую входила подававшая прислуга, папаша Горио приподнял голову и нюхал взятый из-под салфетки кусок хлеба, по старой коммерческой привычке, еще проявлявшейся иногда.
— Ну, по-вашему, не хорош, что ли, хлеб? — резко крикнула Воке, покрывая своим голосом звон тарелок, ложек и голоса других.
— Наоборот, сударыня, он испечен из этампской муки первого сорта, ответил Горио.
— Откуда вы это знаете? — спросил Эжен.
— По белизне, на вкус.
— На вкус носа? Ведь вы же нюхаете хлеб, — сказала г-жа Воке.
— Вы становитесь так бережливы, что в конце концов найдете способ питаться запахом из кухни.