— Нет человека, которого бы мы так любили…
Не докончив, она, словно под влиянием какой-то мелькнувшей у нее мысли, взглянула на фортепьяно и спросила Растиньяка:
— Вы любите музыку?
— Очень, — ответил ей Эжен, покраснев и растерявшись от смутного сознания, что сделал какой-то нелепый промах.
— Вы поете? — отрывисто спросила она, направляясь к фортепьяно, и, сильно ударяя по клавишам, пробежала их все от нижнего до и до верхнего фа рррра!
— Нет, мадам.
Граф де Ресто ходил взад и вперед по комнате.
— Жаль: вы лишены очень верного средства иметь успех.
Ca-a-ro, Ca-a-aro, Ca-a-a-a-ro, non dubitare!.. — спела графиня.
Назвав имя папаши Горио, Эжен опять привел в действие волшебную палочку, но оно было обратно тому, какое вызвали слова: «родственник виконтессы де Босеан».
Он оказался в положении человека, который удостоился получить доступ к любителю редкостей и нечаянно задел за шкап со статуэтками, отчего у трех или четырех из них отскочили плохо приклеенные головки.
Эжен готов был провалиться сквозь землю.
Лицо графини де Ресто стало холодным и сухим, глаза смотрели безразлично и избегали взгляда злосчастного студента.
— Мадам, — сказал он, — вам нужно поговорить с графом де Ресто, соблаговолите принять дань моего уважения и разрешите мне…
— Когда бы вы ни пришли, — поспешно заговорила графиня, жестом остановив Эжена, — вы можете быть уверены, что доставите огромное удовольствие и мне и графу де Ресто.
Эжен низко поклонился супружеской чете и вышел; граф де Ресто последовал за ним и, несмотря на настояния Эжена не делать этого, проводил его до самой передней.
— Когда бы ни явился господин де Растиньяк, ни графини, ни меня нет дома, — сказал граф Морису.
Выйдя на крыльцо, Эжен увидел, что идет дождь.
«Ну-с, я допустил какую-то неловкость, но ни причины, ни значения ее не понимаю, — подумал Эжен, — а в довершение всего испорчу фрак и шляпу.
Сидеть бы мне в своем углу да зубрить право и думать только о том, как бы стать прилежным судейским чиновником.
Мне ли бывать в свете! — ведь для того, чтобы вращаться в нем приличным образом, необходима уйма всякой всячины: кабриолеты, сверкающие сапоги, золотые цепочки и прочая обязательная оснастка, вроде белых замшевых перчаток по утрам, шесть франков пара, а по вечерам непременно желтых.
Старый плут папаша Горио, эх!»
Когда он очутился под воротами, кучер наемной кареты, должно быть только что доставивший новобрачных к ним на дом и не желавший ничего другого, как получить тайно от хозяина плату за несколько концов, знаком предложил свои услуги Растиньяку, увидав, что тот во фраке, в белом жилете, желтых перчатках, чистых сапогах, но без зонтика.
Эжена обуревала глухая ярость, которая обычно толкает молодого человека еще глубже в пропасть, куда он уже начал спускаться, точно надеясь там отыскать благополучный выход. Эжен кивнул головой на предложенье кучера и сел в карету, где несколько цветочков флер-доранжа и обрывков канители напоминали о поездке молодых.
— Куда прикажете? — спросил кучер, уже сняв белые перчатки.
«Черт побери, — решил Эжен, — коль пропадать, так не напрасно!»
— К де Босеанам! — добавил он громко.
— К каким? — спросил кучер. Высоковажный вопрос смутил Эжена.
Этот еще не оперившийся щеголь не знал, что было два особняка де Босеанов, и не имел понятия, насколько он богат родней, которой не было до него никакого дела.
— К Босеанам, на улицу…
— Гренель, — подхватил кучер, мотнув головой.
— А то есть другой особняк — графа и маркиза де Босеанов, на улице Сен-Доминик, — добавил он, поднимая подножку.
— Знаю, — сухо ответил Эжен. «Сегодня все издеваются надо мной! — сказал он про себя, бросая цилиндр на переднее сиденье.
— Вот это баловство мне обойдется дорого. Но я по крайней мере нанесу визит так называемой кузине вполне по-аристократически.
Старый злодей папаша Горио мне уже стоит не меньше десяти франков, честное слово!
Опишу-ка я свое приключение госпоже де Босеан, — быть может, рассмешу ее.
Она, конечно, знает тайну преступных связей этой бесхвостой старой крысы с красавицей графиней.
Лучше понравиться моей кузине, чем расшибить себе лоб об эту безнравственную женщину, да и стоит она, как видно, не мало денег.
Если одно имя красавицы виконтессы имеет такую силу, — какое же значение должна иметь она сама?
Прибегнем к высшим сферам.
Когда атакуешь небеса, надо брать на прицел самого бога!»
Эти разговоры с самим собой передавали вкратце тысячу и одну мысль, среди которых метался Растиньяк.
Глядя на дождь, он немного успокоился и почувствовал себя увереннее.
Он говорил себе, что если истратит две драгоценные последние монеты по сто су, то не без пользы, сохранив в целости свои ботинки, фрак и цилиндр. Веселым чувством отозвался в нем возглас кучера: «Отворите ворота, будьте любезны!»
Красный с золотом швейцар толкнул ворота, петли заскрипели… и Растиньяк со сладостным удовлетворением наблюдал, как его карета миновала въезд, объехала кругом двора и остановилась под навесом у крыльца.
Кучер, в грубом синем балахоне с красной оторочкой, слез, чтобы откинуть подножку.
При выходе из кареты Эжен услыхал приглушенные смешки из-за колонн особняка.
Три или четыре лакея уже подшучивали над свадебным мещанским экипажем.
Студент только тогда уразумел их смех, когда сравнил этот рыдван с двухместной каретой, одной из самых щегольских в Париже: в запряжке пара горячих лошадей с розами на ушах грызла удила; кучер, в пудре, в отличном галстуке, натянул вожжи, как будто лошади вот-вот готовы были вырваться.
На Шоссе д'Антен, во дворе графини де Ресто, стоял изящный кабриолет двадцатишестилетнего молодого человека; в предместье Сен-Жермен знатного вельможу ждала роскошная карета, какой не купишь и за тридцать тысяч франков.