Маркиз д'Ажуда засмеялся и сказал:
— Вы требуете?
— Да!
— Вот это и хотелось мне услышать, отвечал маркиз, бросив на нее такой проникновенный взгляд, который мог бы успокоить всякую другую женщину.
Он поцеловал руку виконтессы и вышел.
Эжен, пригладив волосы рукой, согнулся в поклоне, думая, что г-жа де Босеан, наконец вспомнит и о нем.
Вдруг она вскакивает с места, бросается в галлерею, подбегает к окну и смотрит, как д'Ажуда садится в экипаж, она ловит ухом, куда велит он ехать, и слышит, как выездной лакей повторяет кучеру его слова:
— К господину де Рошфиду.
Эти слова, быстрота, с какой маркиз вскочил в карету, были для женщины и вспышкой молнии и ударом грома; смертельных страх вновь обуял ее.
В высшем свете не бывает иного проявленья самых ужасных катастроф.
Виконтесса пошла в спальню, села к столу, взяла изящный листок бумаги и написала:
«Раз вы обедаете не в английском посольстве, а у Рошфидов, вы обязаны дать мне объяснение. Жду вас».
Она поправила несколько букв, пострадавших от конвульсивного дрожания руки, подписалась «К.», что означало
«Клара Бургундская», и позвонила.
— Жак, — обратилась она к представшему перед ней лакею, — в половине восьмого вы пойдете к господину де Рошфиду и спросите, там ли маркиз д'Ажуда.
Если он там, вы попросите только передать ему эту записку, не требуя ответа. Если же маркиза там нет, то вы вернетесь и принесете мне письмо обратно.
— Виконтессу ожидают в гостиной.
— Ах, верно! — сказала она, отворяя дверь.
Эжен начинал чувствовать себя крайне неловко; к счастью, виконтесса, наконец, явилась и произнесла с таким волнением в голосе, что у Эжена защемило сердце:
— Просите, мне надо было написать два слова, теперь я вся к вашим услугам.
Она не сознавала, что говорит, думая в это время:
«Он хочет жениться на мадмуазель де Рошфид.
Но разве он свободен?
Сегодня же вечером этот брак расстроится, или я… Да!
Завтра об этом не будет даже речи».
— Кузина… — начал Эжен.
— Что?! — переспросила виконтесса, бросая на него надменный взгляд, от которого студент похолодел. Эжен понял это «что».
За последние три часа он научился многому и держался на-чеку.
— Мадам, — поправился Эжен краснея; он замялся, но поборол смущение и продолжал: — Простите меня: я так нуждаюсь в покровительстве, что малая толика вашей родственности мне бы ничуть не повредила.
Госпожа де Босеан грустно усмехнулась; на ее горизонте уже слышались раскаты грозы.
— Если бы вы знали положение моей семьи, — продолжал Эжен, — вы бы не отказались от роли тех сказочных фей, которые так любезно устраняли препятствия с пути своих крестников.
— Ну, хорошо, кузен, — ответила она смеясь, — чем же я могу быть вам полезной?
— Как знать!
Быть для вас своим человеком благодаря родству, затерянному во мраке отдаления, это уже счастье.
Вы меня смутили, я позабыл, что собирался вам сказать.
Вы единственный человек, с которым я знаком в Париже.
Как бы мне хотелось посоветоваться с вами, просить вас подобрать меня, жалкого ребенка, мечтающего приютиться под вашим крылышком и ради вас готового пойти на смерть.
— А вы могли бы кого-нибудь убить ради меня?
— Хоть двух.
— Ребенок!
Да, вы ребенок, — сказала она, удерживая навернувшиеся слезы. — Вот вы, пожалуй, могли бы любить искренне!
— О да! — воскликнул он, кивая головой.
За этот ответ виконтесса прониклась участием к студенту-честолюбцу.
Южанин впервые действовал с расчетом.
За то время, пока он находился между голубым будуаром графини де Ресто и розовой гостиной г-жи де Босеан, Эжен успел пройти трехлетний курс парижского права, хотя негласного, но составляющего всю высшую общественную юриспруденцию, а хорошо ее усвоив и умело применяя на практике, можно достичь всего.
— Да, вспомнил! — сказал Эжен.
— У вас на балу мне понравилась графиня де Ресто, и я был у нее сегодня днем.
— И, наверно, сильно помешали ей, — с усмешкой заметила г-жа де Босеан.
— Я невежда и, если вы откажете мне в помощи, восстановлю против себя всех.
Думаю, что в Париже трудно встретить женщину молодую, красивую, изящную, богатую и в то же время никем не занятую, а мне она необходима, притом такая, которая могла бы научить меня тому, что вы, женщины, умеете преподавать так хорошо, — науке жизни.