Всюду я натолкнусь на какого-нибудь графа де Трай.
Я и пришел к вам с просьбой разрешить мне загадку и объяснить, какого рода глупость я там сделал.
Я завел разговор о некоем папаше…
— Герцогиня де Ланже, — доложил Жак, прервав Эжена. Студент выразил ужимкой крайнюю досаду.
— Если вы желаете иметь успех, — заметила, понизив голос, виконтесса, прежде всего не будьте так непосредственны.
— А! Добрый день, дорогая, сказала она, встав и идя навстречу герцогине; затем пожала ее руки с такой сердечностью, точно встречала свою сестру; герцогиня ответила ей самыми очаровательными изъявлениями нежности.
«Вот две искренних подруги, — подумал Растиньяк.
— Теперь у меня будет две покровительницы, их вкусы должны быть одинаковы, и, разумеется, другая тоже примет участие во мне».
— Дорогая Антуанета, какой счастливой мысли я обязана тем, что вижу вас? — спросила г-жа де Босеан.
— Просто я видела, как маркиз д'Ажуда-Пинто входил к Рошфидам, и подумала, что застану вас одну.
Госпожа де Босеан не закусила губу, не покраснела, взгляд ее не изменился, лицо как будто даже просветлело, пока герцогиня говорила эти роковые слова.
— Если бы я знала, что вы заняты… — добавила герцогиня, оборачиваясь к Эжену.
— Это мой родственник, господин Эжен де Растиньяк, — сказала виконтесса.
— Вы что-нибудь знаете о Монриво? — спросила она.
— Серизи вчера мне говорила, что его нигде не видно, — он не был у вас сегодня?
Герцогиня почувствовала, как жало этого вопроса проникло в ее сердце: она была без памяти увлечена генералом Монриво, но ходили слухи, что он с ней разошелся. — Вчера он был в Елисейском дворце, — ответила она, вся вспыхнув.
— На дежурстве? — предположила г-жа де Босеан.
— Клара, вы знаете, конечно, — в свою очередь спросила герцогиня, зло сверкая глазами, — что завтра состоится оглашение маркиза д'Ажуда-Пинто и мадмуазель де Рошфид?
Удар был слишком силен, виконтесса побледнела, но ответила, смеясь:
— Это сплетни, которыми тешат себя глупцы.
Зачем маркизу д'Ажуда давать Рошфидам свое имя, одно из лучших в Португалии?
Рошфиды — вчерашние дворяне.
— Да, но у Берты, как говорят, будет двести тысяч ливров дохода.
— Маркиз д'Ажуда слишком богат, чтобы руководиться подобными расчетами.
— Но, дорогая, мадмуазель де Рошфид сама по себе очаровательна.
— Вот как!
— Словом, сегодня он обедает у них, брачный контракт уже составлен.
Меня крайне удивляет, что вы так мало знаете об этом.
— Какую же глупость вы совершили, милостивый государь? — спросила Эжена г-жа де Босеан.
— Видите ли, дорогая Антуанета, этот младенец только что подкинут свету и ничего не понимает из того, о чем мы говорим.
Будьте снисходительны к нему: отложим наш разговор до завтра.
Завтра, несомненно, обо всем будет сообщено открыто, тогда и вы можете извещать всех открыто и с уверенностью.
Герцогиня окинула Эжена тем надменным взглядом, что, смерив человека с головы до ног, сразу пригнетает его и обращает в нуль.
Достаточно умный, чтобы сообразить, какие колкости скрывались под дружескими фразами обеих дам, Эжен ответил: — Я, сам того не зная, вонзил кинжал в сердце графини де Ресто. Именно в этом незнании моя вина.
С теми, кто вам причиняет боль вполне сознательно, вы продолжаете встречаться и, может быть, побаиваетесь их, а если человек наносит рану, не ведая всей глубины ее, то на такого смотрят, как на дурачка, на простофилю, ни из чего не способного извлекать пользу, и все относятся к нему с презрением.
Госпожа де Босеан наградила студента теплым взглядом, выразив им одновременно и признательность и чувство своего достоинства, как это умеют делать люди большой души.
Ее взгляд излился целительным бальзамом на свежую рану в сердце Растиньяка, которую только что нанесла Эжену герцогиня, определяя ему цену глазом присяжного оценщика.
— Представьте себе, — сказал Эжен, — мне удалось завоевать расположение графа де Ресто. А надо вам сказать, — обратился он к герцогине смиренно, но в то же время и лукаво, — что я пока только жалкий студент, совершенно одинокий, очень бедный…
— Не говорите таких вещей, господин де Растиньяк.
Мы, женщины, никогда не гонимся за тем, что никому не нужно.
— Что делать! — отвечал Эжен.
— Мне всего-навсего двадцать два года! Надо уметь сносить невзгоды такого возраста.
Кроме того, сейчас я исповедуюсь, а чтобы преклонить для этого колена, не найдешь исповедальни прелестнее, чем эта; правда, в таких исповедальнях только грешишь, а каешься в других.
Герцогиня холодно выслушала эту святотатственную болтовню и осудила ее за дурной тон, сказав виконтессе: — Кузен ваш еще новичок…
Госпожа де Босеан от всего сердца посмеялась над герцогиней и своим кузеном.
— Да, моя дорогая, он новичок и ищет себе наставницу, которая преподала бы ему хороший тон.
— Герцогиня, — вновь обратился к ней Эжен, — мне кажется, желанье быть посвященным в тайны того, что нас пленяет, вполне естественно, не правда ли? («Однако, — подумал он, — для разговора с ними я изобретаю фразы, достойные любого парикмахера».)
— Но, думается мне, графиня де Ресто сама является ученицей господина де Трай, — возразила герцогиня.
— Мне это было совершенно неизвестно, — ответил студент. — Вот почему я глупейшим образом вклинился между ними.
В конце концов я довольно хорошо поладил с мужем и видел, что его супруга покуда еще терпит мое присутствие, как вдруг угораздило меня сказать им, что я знаком с тем человеком, который в коридоре поцеловал графиню и на моих глазах вышел черным ходом из дома во двор.