Я буду с ней здороваться, и этого довольно.
У графини вы сами закрыли себе двери тем, что упомянули папашу Горио.
Да, дорогой мой, вы двадцать раз пойдете к графине де Ресто, и двадцать раз ее не будет дома.
Вас приказано не принимать.
Так пусть папаша Горио вас познакомит с Дельфиной де Нусинген.
Красавица де Нусинген будет служить вам вывеской.
Сделайтесь ее избранником, тогда все женщины начнут сходить по вас с ума. Ее соперницам, подругам, даже самым близким, захочется отбить вас у нее.
Иные женщины предпочитают именно чужих избранников, по примеру тех мещанок, которые, перенимая фасоны наших шляп, надеются, что вместе с ними приобретут наши манеры.
Вы будете иметь успех. В Париже успех — все, это залог власти.
Как только женщины признают, что у вас есть талант и ум, мужчины этому поверят, если вы сами не разубедите их.
Тогда все станет вам доступно, вам всюду будет ход. Тогда-то вы узнаете, что свет состоит из обманщиков и простаков.
Не присоединяйтесь ни к тем, ни к другим.
Чтоб вам не запутаться в этом лабиринте, даю вам, вместо нити Ариадны, свое имя. Не запятнайте же его, — сказала она, вскинув голову и царственно взглянув на Растиньяка, — сохраните его чистым.
Теперь ступайте, оставьте меня одну: у нас, женщин, бывают тоже свои битвы.
— И если вам нужен человек, готовый ради вас взорвать подкоп… прервал ее Эжен.
— Так что же? — спросила виконтесса.
Он ударил себя рукою в грудь, ответил улыбкой на улыбку своей кузины и вышел.
Было пять часов. Эжен успел проголодаться и забеспокоился, как бы не опоздать к обеду. И благодаря этому беспокойству он узнал, какое наслаждение быстро мчаться по улицам Парижа.
Но это физическое удовольствие нисколько не мешало ему всецело отдаваться нахлынувшим на него мыслям.
Когда молодой человек его лет оскорблен презрением, он начинает горячиться, приходит в ярость, грозит кулаком всему обществу, кричит о мести, но сомневается в себе.
В настоящую минуту Эжена угнетала фраза:
«Вы сами закрыли себе двери у графини».
«А я пойду! — говорил он себе. — И если госпожа де Босеан права, если приказано меня не принимать… тогда… тогда графиня де Ресто встретится со мной во всех гостиных, где она бывает.
Я выучусь владеть шпагой, стрелять из пистолета и убью ее Максима!..»
«А деньги? — кричал ему рассудок.
— Откуда их возьмешь?»
И тотчас выставленное напоказ богатство графини де Ресто сверкнуло у него перед глазами.
Он видел роскошь, которую, несомненно, любила бывшая девица Горио, сверкающую всюду позолоту, крикливо дорогие предметы обстановки — словом, роскошь неумной выскочки, расточительность богатой содержанки.
Это ослепительное видение сразу меркло перед величественным особняком Босеанов.
Мечты Эжена, прикованные к высшим сферам парижского общества, внушили ему много дурных помыслов, сделав покладистее ум и совесть.
Мир предстал ему теперь таким, каков он есть: в бессилии своей морали и закона перед богатством; ultima ratio mundi виделась ему в деньгах.
«Прав Вотрен. Богатство — вот добродетель!» — сказал Эжен сам себе.
Добравшись до улицы Нев-Сент-Женевьев, он быстро взошел к себе наверх, сбежал обратно, чтобы отдать извозчику десять франков, вошел в тошнотворную столовую и увидел всех нахлебников, кормившихся, как скот у яслей. Это убогое зрелище, вид этой столовой вызвали в нем чувство омерзения.
Слишком резкий переход, слишком разительный контраст должен был в необычайной мере усилить его честолюбивые стремления.
По одну сторону — яркие, чарующие образы, созданные самой изящной общественной средой, живые молодые лица, окруженные дивными произведениями искусства и предметами роскоши, страстные, поэтичные личности; по другую сторону — зловещие картины в обрамлении грязной нищеты, лица, у которых от игры страсти только и осталось, что двигавшие ими когда-то веревочки и механизмы.
Советы г-жи де Босеан, подсказанные этой обманутой женщине негодованием, ее соблазнительные предложения воскресли в памяти Эжена, а нужда внушила ему, как истолковать их; чтобы достичь богатства, Эжен решил заложить две параллельные траншеи: опереться и на любовь и на науку, стать светским человеком и доктором юридических наук.
Он все еще оставался большим ребенком.
Две эти линии представляют собой асимптоты и никогда не могут пересечься.
— Вы что-то очень мрачны, господин маркиз, — сказал Вотрен, окинув Растиньяка своим особым взглядом, казалось проникавшим в самые сокровенные тайны человеческой души.
— Я не расположен терпеть шутки от тех, кто называет меня «господин маркиз», — ответил Растиньяк.
— Чтобы в Париже быть по-настоящему маркизом, надо иметь сто тысяч ливров годового дохода, а когда живешь в «Доме Воке», то уж наверно не состоишь в избранниках фортуны.
Вотрен взглянул на Растиньяка отечески пренебрежительно, словно хотел сказать: «Щенок!
Да я могу сделать из тебя котлету!»
Потом ответил:
— Вы не в духе, и, может быть, потому, что не имели успеха у прекрасной графини де Ресто.
— Она велела не принимать меня, так как я сказал, что отец ее сидит с нами за одним столом! — воскликнул Растиньяк.
Нахлебники переглянулись. Папаша Горио опустил глаза и отвернулся, чтобы их вытереть. — Вы попали мне табаком в глаз, — сказал он своему соседу.
— Кто станет обижать папашу Горио, тот будет иметь дело со мной, заявил Эжен, глядя на того, кто сидел рядом с вермишельщиком, — он лучше нас всех!
Я не говорю о дамах, — добавил он, оборачиваясь к мадмуазель Тайфер.
Это заявление положило конец всем разговорам: Эжен с таким видом произнес его, что нахлебники примолкли.