Нет.
Вы найдете способ покрыть все двести тысяч, обделав какое-нибудь дело.
При ваших деньгах и уме вы создадите себе такое состояние, какое только захотите. Ergo, в полгода вы обеспечите собственное счастье, счастье вашей дорогой женушки и счастье вашего Вотрена, не говоря о счастье вашего семейства, которое зимою греет себе пальцы дыханьем, за неименьем дров.
Не удивляйтесь ни моему предложению, ни моим условиям!
В Париже из шестидесяти блестящих браков сорок семь основаны на сделках такого рода.
Нотариальная палата заставила господина…*
— Что я должен сделать? — жадно спросил Растиньяк, прервав Вотрена.
— Почти что ничего, — ответил этот человек, и на лице его мелькнуло выражение, похожее на затаенную улыбку рыболова, почуявшего, что рыба клюнула.
— Выслушайте меня внимательно!
Сердце жалкой, несчастной, бедной девушки — губка, готовая жадно впитать в себя любовь и до такой степени сухая, что разбухает, как только на нее упала капля чувства.
Приволокнуться за девушкой, когда она бедна, в отчаянии, одинока и не подозревает, что ее ждет богатство! Черт подери! Это иметь на руках все козыри, знать в лотерее выигрышные номера, играть на курсе ренты, получая все сведения заранее. Вы сразу утвердите на крепких сваях нерушимый брак.
Если такая девушка получит миллионы, она их высыплет к вашим ногам, словно это щебень.
Бери, любимый!
Бери, Адольф, Альфред или Эжен! — скажет она, если у Адольфа, Альфреда или Эжена хватит ума принести ей какую-нибудь жертву.
Под жертвой я разумею продажу поношенного фрака, чтобы пойти совместно в «Синий циферблат» поесть крутонов с шампиньонами, а оттуда вечером в театр Амбигю-Комик; можно заложить часы и подарить ей шаль.
Я уже не говорю о всякой любовной писанине и прочей чепухе, на которую так падки женщины, — например о том, чтоб, находясь в разлуке с милой, спрыснуть водой почтовую бумагу, изображая слезы; впрочем, сдается мне, язык сердец знаком вам хорошо.
Париж, изволите ли видеть, вроде девственного леса Северной Америки, где бродят двадцать племен различных дикарей, гуронов, иллинойцев, промышляя охотой в общественных угодьях.
Вы, например, охотитесь за миллионами; чтобы добыть их, вы пользуетесь капканами, ловушками, манками. Охота имеет свои отрасли.
Один охотится за приданым, другой за ликвидацией чужого предприятия; первый улавливает души, второй торгует своими доверителями, связав их по рукам и по ногам.
Кто возвращается с набитым ягдташем, тому привет, почет, тот принят в лучшем обществе.
Надо отдать справедливость этой гостеприимной местности: вы имеете дело с городом, самым терпимым во всем мире.
В то время как гордые аристократы других столиц Европы не допускают в свою среду миллионера-подлеца, Париж раскрывает ему свои объятия, бегает на его пиры, ест его обеды и чокается с его подлостью.
— Но где найти такую девушку?
— Она рядом с вами, она — ваша!
— Мадмуазель Викторина?
— Правильно.
— Каким образом?
— Будущая баронессочка де Растиньяк уже влюблена в вас.
— У нее ничего нет, — удивленно возразил Эжен.
— Ага! Вот мы и дошли до дела.
Еще два слова — все станет ясно, сказал Вотрен.
— Тайфер-отец — старый негодяй: подозревают, что он убил одного своего друга во время революции.
Это молодчик моего толка и независим в своих мнениях.
Он банкир, главный пайщик банкирского дома «Фредерик Тайфер и Компания».
Все состояние он хочет оставить своему единственному сыну, обездолив Викторину.
Подобная несправедливость мне не по душе.
Я вроде Дон-Кихота: предпочитаю защищать слабого от сильного.
Если бы господь соизволил отобрать сына у банкира, Тайфер взял бы обратно дочь к себе; ему захочется иметь наследника — эта глупость свойственна самой природе, а народить еще детей он уже не в состоянии, я это знаю.
Викторина кротка, мила, быстро его окрутит, превратит в кубарь и будет им вертеть, подстегивая отцовским чувством!
Она будет глубоко тронута вашей любовью, вас не забудет и выйдет за вас замуж.
Я же беру себе роль провидения и выполню господню волю.
У меня есть друг, обязанный мне очень многим, полковник Луарской армии, только что вступивший в королевскую гвардию.
Полковник следует моим советам и стал ярым роялистом; он не дурак и поэтому не дорожит своими убеждениями.
Могу подать, мой ангел, еще один совет: бросьте считаться с вашими убеждениями и вашими словами.
Продавайте их, если на это будет спрос.
Когда человек хвастается, что никогда не изменит своих убеждений, он обязуется итти все время по прямой линии, — это болван, уверенный в своей непогрешимости.
Принципов нет, а есть события; законов нет — есть обстоятельства; человек высокого полета сам применяется к событиям и обстоятельствам, чтобы руководить ими.
Будь принципы и законы непреложны, народы не сменяли бы их, как мы — рубашку.
Отдельная личность не обязана быть мудрее целой нации.
Человек с ничтожными заслугами перед Францией почитается теперь, как некий фетиш, только потому, что за все хватался с большим жаром, а самое большее, на что он годен, это стоять среди машин в Промышленном музее с этикеткой Лафайет, и в то же время каждый швыряет камень в князя, который презирает человечество так глубоко, что плюет ему в лицо столько клятв, сколько оно требует, но во время Венского конгресса не допустил раздела Франции; его должны бы забросать венками, а вместо этого забрасывают грязью.