О, я-то знаю положение вещей! Тайны многих людей в моих руках!
Ну, будет!
Я лишь тогда усвою какое-нибудь незыблемое убеждение, когда найду три головы, согласных в применении одного и того же принципа, а ждать этого придется мне долгонько!
Во всех судах нельзя найти и трех судей, которые держались бы одного мнения об одном и том же параграфе закона.
Возвращаюсь к моему приятелю.
Стоит мне только попросить, и он готов хоть снова распять Христа.
Достаточно одного слова дяденьки Вотрена, и он вызовет на ссору этого плута, который ни разу не послал своей бедняжке сестре хотя бы пять франков, и… Тут Вотрен поднялся, встал в позицию и сделал выпад. — …и в преисподнюю! — добавил он.
— Какой ужас! — сказал Эжен.
— Вы шутите, господин Вотрен.
— Ля-ля-ля, спокойно! — ответил этот человек.
— Не прикидывайтесь ребенком… Впрочем, если вам это нравится, возмущайтесь, негодуйте!
Говорите, что я мерзавец, преступник, негодяй, бандит, только не называйте ни шпионом, ни мошенником!
Ну же, говорите, стреляйте залпом!
Прощаю вам: в ваши годы это так естественно.
Я был и сам таким же!
Только поразмыслите. Когда-нибудь вы поступите гораздо хуже.
Вы приволокнетесь за хорошенькой женщиной и будете брать от нее деньги.
Вы уже думали об этом, — сказал Вотрен, — да и как вам выдвинуться, если не спекулировать своей любовью?
Добродетель, милый мой студент, не делится на части; или она есть, или ее нет.
Нам предлагают церковное покаяние в своих грехах.
Нечего сказать, хороша система! Благодаря ей можно очиститься от преступленья, выразив свое сокрушение о нем!
Обольстить женщину, чтобы взобраться на ту или другую ступеньку социальной лестницы, посеять раздор в семье между детьми — словом, пойти на все мерзости, какие совершают шито-крыто, но так или иначе в целях личной выгоды иль наслажденья. Что это, по-вашему? Деяния во имя веры, надежды и любви?
Когда денди за одну ночь отнимает у детей половину их состояния, его присуждают к двум месяцам тюрьмы, а почему же бедняка за то, что он украл тысячефранковую бумажку при «отягчающих вину обстоятельствах», шлют на каторгу?
Вот вам законы.
Нет в них ни одного параграфа, который не упирался бы в нелепость.
Человек в модных перчатках и с ложью в сердце совершил убийство, не проливая крови, а действуя обманом; убийца открыл дверь отмычкой — то и другое ночные преступления.
Ведь между тем, что предлагаю вам я, и тем, что рано или поздно совершите вы, нет разницы, если не считать пролитой крови.
А вы верите во что-то незыблемое в этом мире!
Так презирайте же людей и находите в сетях Свода законов те ячейки, где можно проскользнуть.
Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано.
— Замолчите, я не желаю больше слушать, вы доведете меня до того, что я перестану верить самому себе.
Сейчас я знаю только то, что подсказывают мне чувства.
— Как вам угодно, прекрасное дитя. Я думал, вы покрепче.
Больше не скажу вам ничего.
Впрочем, последнее слово. — Он посмотрел на студента в упор и сказал: — Вам известна моя тайна.
— Молодой человек, отказываясь от ваших услуг, сумеет забыть ее.
— Хорошо сказано, мне нравится.
Не всякий будет настолько щепетилен.
О том, что я хочу сделать для вас, не забывайте.
Даю вам две недели сроку.
Да или нет — на ваше усмотрение.
«Что за железная логика у этого человека! — подумал Растиньяк, глядя, как спокойно удаляется Вотрен, держа подмышкой палку.
— Он грубо, напрямик сказал мне то же самое, что говорила в приличной форме госпожа де Босеан.
Стальными когтями он раздирал мне сердце.
Зачем стараюсь я попасть к Дельфине Нусинген?
Он разгадал мои внутренние побуждения, едва они успели зародиться.
Этот разбойник в двух словах поведал мне о добродетели гораздо больше, чем я узнал из книг и от людей.
Если добродетель не терпит сделок с совестью, значит я обокрал своих сестер!» — сказал он, швырнув мешок на стол.
Он сел и долго не мог прийти в себя под наплывом ошеломляющих мыслей.
«Быть верным добродетели — это возвышенное мученичество!