Да! Все верят в добродетель, а кто же добродетелен?
Народы сделали своим кумиром свободу, а где же на земле свободный народ?
Твоя юность еще чиста, как безоблачное небо, но ты хочешь стать большим человеком или богачом, а разве не значит это итти сознательно на то, чтобы лгать, сгибаться, ползать, снова выпрямляться, льстить и притворяться?
Разве это не значит добровольно стать лакеем у тех, кто сам сгибался, ползал, лгал?
Прежде чем сделаться их сообщником, надо подслуживаться к ним.
О нет!
Хочу трудиться благородно, свято, хочу работать день и ночь, чтоб только трудом достичь богатства.
Это самый долгий путь к богатству, но каждый вечер голова моя будет спокойно опускаться на подушку, не отягченная ни единым дурным помыслом.
Что может быть прекраснее — смотреть на свою жизнь и видеть ее чистой, как лилия?
Я и моя жизнь — жених и невеста.
Да, но Вотрен мне показал, что происходит после десяти лет супружества.
Черт возьми! Голова идет кругом.
Не хочу думать ни о чем: сердце — вот верный вожатый!»
Его раздумье нарушил голос толстухи Сильвии, доложившей о прибытии портного. Растиньяк явился перед ним, держа в руках два мешка с деньгами, и не досадовал на это обстоятельство.
Примерив свои фраки, предназначенные для вечеров, он облачился в новый дневной костюм, преобразивший его с головы до ног.
«Я не уступлю графу де Трай, — сказал он сам себе.
— Наконец-то я приобрел дворянский вид!»
— Господин Эжен, — обратился к нему папаша Горио, входя в комнату, — вы спрашивали меня, не знаю ли я, в каких домах бывает госпожа де Нусинген.
— Да!
— Так вот, в следующий понедельник она едет на бал к маршалу Карильяно.
Если у вас есть возможность попасть туда, вы мне расскажете, как веселились мои дочки, как были одеты, ну, словом, все.
— Откуда вы знаете об этом, дорогой папаша Горио? — спросил Эжен, усаживая его у камина.
— А мне сказала ее горничная.
От Констанции и Терезы я знаю все, что мои дочки делают, — весело ответил Горио.
Старик напоминал еще очень юного любовника, счастливого уже тем, что он придумал ловкий способ войти в жизнь своей возлюбленной, не вызывая у нее даже подозрений.
— Вы-то их увидите! — добавил он, наивно выражая горестную зависть.
— Не знаю, — ответил ему Эжен.
— Я сейчас пойду к госпоже де Босеан, чтобы спросить ее, не может ли она представить меня супруге маршала.
С какой-то внутренней отрадой Эжен мечтал явиться к виконтессе одетым так, как отныне будет одеваться всегда.
То, что у моралистов зовется «безднами человеческого сердца», — на самом деле только обманчивые мысли, непроизвольные стремления к личной выгоде.
Все эти блуждания души, — тема для стольких высокопарных разглагольствований, — все эти неожиданные извороты имеют одну цель: побольше наслаждений!
Увидав себя хорошо одетым, в модных перчатках и красивых сапогах, Эжен забыл о добродетельной решимости.
Оборачиваясь спиною к истине, юность не решается взглянуть на себя в зеркало совести, тогда как зрелый возраст в него уже смотрелся; вот и вся разница между двумя этапами жизни человека.
Два соседа, Эжен и папаша Горио, за последние дни сдружились.
Их взаимная приязнь имела те же психологические основания, какие привели студента к противоположным чувствам по отношению к Вотрену.
Если смелый философ задумает установить воздействие наших чувств на мир физический, то он найдет, конечно, немало доказательств действию вещественной их силы в отношениях между животными и нами.
Какой физиономист способен разгадать характер человека так же быстро, как это делает собака, сразу чувствуя при виде незнакомца, друг он ей или не друг?
Цепкие атомы — это выражение вошло как поговорка в словесный обиход и представляет собой одно из тех явлений языка, что продолжают жить в разговорной речи, опровергая этим философические бредни личностей, желающих отвеять, как мякину, все старые слова.
Любовь передается.
Чувство кладет на все свою печать, оно летит через пространства.
Письмо — это сама душа, эхо того, кто говорит, настолько точное, что люди тонкой души относят письма к самым ценным сокровищам любви.
Бессознательное чувство папаши Горио могло сравниться с высочайшей собачьей чуткостью, и он уловил восторженную юношескую симпатию и теплое отношение к нему, возникшие в душе студента.
И все-таки их нарождавшаяся близость еще не приводила к откровенности.
Хотя Эжен и выразил желание увидеть г-жу де Нусинген, он не рассчитывал попасть к ней в дом через посредство старика, а лишь надеялся на то, что Горио может проболтаться ей и этим оказать ему услугу.
Папаша Горио беседовал с ним о дочерях, не выходя из рамок того, что высказал о них Эжен при всех, когда вернулся после двух своих визитов.
На следующий день Горио сказал ему: — Дорогой мой, как это вы могли подумать, будто госпожа де Ресто прогневалась на вас за то, что вы упомянули мое имя?
Обе дочки очень меня любят. Как отец я счастлив. А вот два зятя повели себя со мною худо. Я не хотел, чтобы дорогие мне существа страдали из-за моих неладов с мужьями, и предпочел навещать дочек потихоньку.
Эта таинственность даем мне много радостей, их не понять другим отцам, тем, кто может видаться со своими дочерьми в любое время. Но мне этого нельзя, вы понимаете?
Поэтому, когда бывает хорошая погода, я хожу на Елисейские Поля, заранее спросив у горничных, собираются ли мои дочки выезжать.
И вот я жду их на том месте, где они должны проехать, а когда кареты их поравняются со мной, у меня сильнее бьется сердце; я любуюсь туалетом своих дочек; проезжая мимо, они приветствуют меня улыбочкой, и тогда мне кажется, что вся природа золотится, точно залитая лучами какого-то ясного-ясного солнца.