Ему хотелось быть как можно меньше времени в этом постылом доме.
Почти весь день он прогулял по городу; голова его лихорадочно горела, — состояние, хорошо знакомое всем молодым людям, обуреваемым чересчур смелыми надеждами.
Под впечатлением доводов Вотрена Эжен задумался над жизнью общества, как вдруг, при входе в Люксембургский сад, он встретил своего приятеля Бьяншона.
— С чего у тебя такой серьезный вид? — спросил медик.
— Меня изводят дурные мысли.
— В каком роде?
От мыслей есть лекарство.
— Какое?
— Принять их… к исполнению.
— Ты шутишь, потому что не знаешь, в чем дело.
Ты читал Руссо?
— Да.
— Помнишь то место, где он спрашивает, как бы его читатель поступил, если бы мог, не выезжая из Парижа, одним усилием воли убить в Китае какого-нибудь старого мандарина и благодаря этому сделаться богатым?
— Да.
— И что же?
— Пустяки!
Я приканчиваю уже тридцать третьего мандарина.
— Не шути.
Слушай, если бы тебе доказали, что такая вещь вполне возможна и тебе остается только кивнуть головой, ты кивнул бы?
— А твой мандарин очень стар?
Хотя, стар он или молод, здоров или в параличе, говоря честно… нет, черт возьми!
— Ты, Бьяншон, хороший малый.
Ну, а если ты так влюбился в женщину, что готов выворотить наизнанку свою душу, и тебе нужны деньги, и даже много денег, на ее туалеты, выезд и всякие другие прихоти?
— Ну, вот! Сначала ты отнимаешь у меня рассудок, а потом требуешь, чтобы я рассуждал.
— А я, Бьяншон, схожу с ума; вылечи меня.
У меня две сестры — два ангела красоты и непорочности, и я хочу, чтобы они были счастливы.
Откуда мне добыть им на приданое двести тысяч франков в течение ближайших пяти лет?
В жизни бывают такие обстоятельства, когда необходимо вести крупную игру, а не растрачивать свою удачу на выигрыши по мелочам.
— Но ты ставишь вопрос, который возникает перед каждым, кто вступает в жизнь, и этот гордиев узел хочешь рассечь мечом.
Для этого, дорогой мой, надо быть Александром, в противном случае угодишь на каторгу.
Я лично буду счастлив и той скромной жизнью, какую я создам себе в провинции, где попросту наследую место своего отца.
Человеческие склонности находят и в пределах очень маленького круга такое же полное удовлетворение, как и в пределах самого большого.
Наполеон не съедал двух обедов и не мог иметь любовниц больше, чем студент-медик, живущий при Больнице капуцинов.
Наше счастье, дорогой мой, всегда будет заключено в границах между подошвами наших ног и нашим теменем, — стоит ли оно нам миллион или сто луидоров в год, наше внутреннее ощущение от него будет совершенно одинаково.
Подаю голос за сохранение жизни твоему китайцу.
— Спасибо, Бьяншон, ты облегчил мне душу!
Мы с тобою навсегда друзья.
— Слушай, — продолжал студент-медик, — сейчас я был на лекции Кювье и, выйдя оттуда в Ботанический сад, заметил Пуаре и Мишоно, — они сидели на скамейке и беседовали с одним субъектом, которого я видел у палаты депутатов во время прошлогодних беспорядков; у меня сложилось впечатление, что это полицейский, переодевшийся степенным буржуа-рантье.
Давай понаблюдаем за этой парочкой, — зачем, скажу тебе после.
Ну, прощай, бегу на поверку к четырем часам.
Когда Эжен вернулся в пансион, папаша Горио уже ждал его прихода.
— Вот вам письмо от нее. А каков почерк! — сказал старик.
Эжен распечатал письмо и прочел:
«Милостивый государь, мой отец сказал мне, что вы любите итальянскую музыку.
Я была бы очень рада, если бы вы доставили мне удовольствие, заняв место в моей ложе.
В субботу поют Фодор и Пеллегрини, — уверена, что вы не откажетесь.
Господин Нусинген присоединяется к моей просьбе и приглашает вас к нам пообедать запросто.
Ваше согласие доставит ему большое удовольствие, избавив его от тяжкой семейной обязанности сопровождать меня.
Ответа не надо, приходите; примите мои лучшие пожелания.
Д. де Н.».