При этом имени все взоры обратились к вермишельщику, глядевшему с какой-то завистью на Растиньяка.
На улице Сен-Лазар Эжен подъехал к дому, в пошлом стиле, с тонкими колонками, с дешевыми портиками, со всем тем, что в Париже зовется «очень мило», — типичному дому банкира, со всяческими затеями, с гипсовой лепкой и с мраморными мозаичными площадками на лестнице.
Г-жу де Нусинген он нашел в маленькой гостиной, расписанной в итальянском вкусе и напоминавшей своей отделкой стиль кафе.
Баронесса была грустна.
Ее старанья скрыть свою печаль затронули Эжена тем сильнее, что не были игрой.
Он рассчитывал обрадовать женщину своим приходом, а застал ее в отчаянии.
Такая незадача кольнула его самолюбие.
Подшутив над ее озабоченным видом, Эжен попросил, уже серьезно: — У меня очень мало прав на ваше доверие, но я полагаюсь на вашу искренность: если я вас стесняю, скажите мне об этом откровенно.
— Побудьте со мной, — ответила она, — господин де Нусинген обедает не дома, и если вы уйдете, я останусь одна, а я не хочу быть в одиночестве, мне нужно рассеяться.
— Но что такое с вами?
— Вам я бы могла сказать об этом только последнему из всех.
— А я хочу знать.
Выходит так, что в этой тайне какую-то роль играю я.
— Может быть!
Да нет, это семейные дрязги, они должны остаться погребенными в моей душе.
Разве я не говорила вам третьего дня — я вовсе не счастливая женщина!
Самые тяжкие цепи — цепи золотые.
Если женщина говорит молодому человеку, что она несчастна, а молодой человек умен, хорошо одет и у него в кармане лежат без дела полторы тысячи франков, он непременно подумает то же, что пришло в голову Эжену, и поведет себя самодовольным фатом.
— Чего же больше вам желать? — спросил он.
— Вы молоды, красивы, любимы и богаты.
— Оставим разговор обо мне, — сказала она мрачно, покачав головой.
— Мы пообедаем вдвоем, потом отправимся слушать чудесную музыку.
Я в вашем вкусе? — спросила она, вставая и показывая свое платье из белого кашемира с персидским рисунком редкого изящества.
— Я бы хотел, чтобы вы были для меня всем, — ответил Эжен. — Вы просто прелесть.
— Для вас это было бы грустным приобретеньем, — возразила она с горькой усмешкой.
— Здесь ничто не говорит вам о несчастье, а между тем, несмотря на это внешнее благополучие, я в отчаянии.
Мое горе не дает мне спать, я подурнею.
— О, это невозможно! — запротестовал Эжен. — Любопытно знать, что это за огорчения, которых не может рассеять даже беззаветная любовь?
— Если бы я доверила их вам, вы бы сбежали от меня.
Ваша любовь ко мне — только обычное мужское ухаживание. Когда бы вы любили меня по-настоящему, вы сами пришли бы в полное отчаяние.
Вы видите, что я должна молчать.
Умоляю, поговорим о чем-нибудь другом.
Пойдемте, я покажу вам мои комнаты.
— Нет, посидим здесь, — ответил Растиньяк, усаживаясь рядом с г-жой де Нусинген на диванчик у камина и уверенно взяв ее руку.
Она не протестовала и даже сама пожала ему руку крепким, порывистым пожатьем, выдававшим сильное волнение.
— Послушайте, — обратился к ней Эжен, — если у вас есть неприятности, вы должны поделиться ими со мной.
Я хочу доказать вам, что я люблю вас ради вас самих; либо продолжим наш разговор, и вы скажете, какое у вас горе, чтобы я мог его развеять, хотя бы для этого пришлось убить полдюжины мужчин, — либо я уйду и больше не вернусь.
— Хорошо! — воскликнула она, ударив себя по лбу под влиянием какой-то внезапной отчаянной мысли.
— Я испытаю вас сейчас же.
Да, — сказала она в раздумье, — другого выхода нет! — и позвонила.
— Карета барона готова? — спросила она у своего лакея.
— Да, сударыня.
— В ней поеду я.
За бароном пошлете мой экипаж.
Обед к семи часам.
— Ну, едемте, — приказала она Эжену. Студенту казалось сном, что он сидит в карете самого де Нусингена и рядом с этой женщиной.
В Пале-Рояль, к Французскому театру, — приказала она кучеру.
По дороге, видимо волнуясь, она отказывалась отвечать на все расспросы Растиньяка, не знавшего, что думать об этом молчаливом, упорном, сосредоточенном сопротивлении.
«Один миг — и она ускользнула от меня», — подумал Растиньяк.
Карета остановилась, баронесса взглядом прекратила его безрассудные излияния, когда он чересчур увлекся.