А потом мне захотелось польстить самолюбию одного известного вам человека.
Хотя он обманул меня, но я бы поступила дурно, не отдав справедливости благородству его характера.
И все же он со мной расстался недостойным образом.
Если мужчина отсыпал кучу золота женщине в дни ее нужды, он не имеет права бросать такую женщину; он должен любить ее всегда!
Вам двадцать один год, у вас еще хорошая душа, вы молоды и чисты, вы спросите, как может женщина брать от мужчины деньги? Боже мой, да разве не естественно делить все с человеком, который дал нам счастье?
Отдав друг другу все, можно ли смущаться из-за какой-то частицы целого?
Деньги начинают играть роль лишь с той минуты, когда исчезло чувство.
Если соединяешь свою судьбу с другим — то не на всю ли жизнь?
Какая женщина, веря, что она действительно любима, предвидит впереди разлуку?
Ведь вы клянетесь нам в любви навеки, так допустимы ли при этом какие-то свои особые, другие интересы?
Вы не представляете себе, что выстрадала я сегодня, когда муж мой отказался наотрез дать мне шесть тысяч, а он столько же дает каждый месяц оперной плясунье, своей любовнице!
Я хотела покончить с собой.
Самые безрассудные мысли мелькали у меня.
Временами я завидовала участи служанки, моей горничной.
Пойти к отцу? бессмысленно! Мы с Анастази совсем ограбили его: он продал бы себя, если бы за него дали шесть тысяч франков!
Я бы только напрасно привела его в отчаяние.
Я не помнила себя от горя; вы спасли меня от смерти и позора.
Объяснить все это вам моя обязанность: я очень легкомысленно и опрометчиво вела себя с вами.
Когда вы отошли от меня и скрылись из виду, мне так хотелось убежать… Куда? не знаю.
Вот какова жизнь у половины парижских женщин: снаружи — блеск, в душе — жестокие заботы.
Я лично знаю страдалиц еще несчастнее меня. Одни вынуждены просить своих поставщиков, чтобы те писали ложные счета, другим приходится обкрадывать своих мужей; у одних мужья думают, что шаль в пятьсот франков стоит две тысячи, у других — что шаль в две тысячи стоит лишь пятьсот.
А можно встретить и таких женщин, что морят голодом своих детей, выгадывая себе на новое платье.
Я же не запятнала себя такою гнусной ложью.
Теперь конец моим терзаньям!
Пусть другие продают себя своим мужьям, чтобы верховодить ими, зато я свободна!
В моей власти сделать так, чтобы Нусинген осыпал меня золотом, но я предпочитаю плакать на груди человека, которого могу уважать.
О, сегодня вечером у де Марсе уже не будет права смотреть на меня, как на женщину, которой он заплатил.
Она заплакала, закрыв лицо руками, но Эжен отвел их, чтобы полюбоваться ею: сейчас она была поистине прекрасна.
— Связывать деньги с чувствами — это ужасно, не правда ли?
Нет, вы не будете любить меня, — сказала она.
Это соединение хороших чувств, поднимающих женщину на высоту, и недостатков, привитых современным устройством общества, потрясло Эжена; он говорил Дельфине нежные слова утешения, восхищаясь этой женщиной, такой красивой, так простодушно опрометчивой в открытом проявлении своей скорби.
— Обещайте, что вы не воспользуетесь моей откровенностью как оружием против меня, — сказала она.
— О, что вы! Я на это неспособен, — ответил он.
Она взяла его руку и положила себе на сердце в порыве признательности и душевной ласки.
— Благодаря вам я стала вновь свободной и веселой.
На мою жизнь давила железная рука.
Теперь я хочу жить просто, ничего не тратя на себя.
Для вас, мой друг, я буду хороша такой, как есть, не правда ли?
Оставьте это у себя, — сказала она, взяв только шесть тысяч франков.
— По совести, я вам должна три тысячи, считая, что я играла в половине с вами.
Эжен отказывался, как застенчивая девушка. Но баронесса настаивала:
«Если вы не мой сообщник, я буду смотреть на вас как на врага», — и он взял деньги, сказав:
— Пускай останутся запасным капиталом на случай проигрыша.
— Вот чего я боялась! — воскликнула она бледнея.
— Если вы дорожите нашими добрыми отношениями, поклянитесь мне не играть больше никогда.
Господи! Мне ли развращать вас?!
Я умерла бы с горя.
Они приехали к ней домой.
Разительное противоречие между богатой обстановкой и нуждой ошеломило Растиньяка, и снова зазвучали в его ушах зловещие слова Вотрена.
— Садитесь сюда, — сказала баронесса, входя к себе в комнату и показывая на диванчик у камина, — мне нужно написать сейчас письмо.