В эту минуту вошли папаша Горио, Бьяншон и еще несколько нахлебников.
— Таким я и хотел вас видеть, — сказал Вотрен.
— Вы знаете, что делаете.
Отлично, мой орленок!
Вам суждено управлять людьми, вы сильный, крепкий, вы молодец, — я уважаю вас.
Вотрен хотел пожать ему руку, но Растиньяк резко ее отдернул и, побледнев, упал на стул: ему так и чудилось, что у ног его — лужа крови.
— Ах, на вас еще остались кое-какие пеленочки, испачканные добродетелью, — тихо заметил ему Вотрен.
— У папаши Долибана три миллиона, его состояние мне известно.
Благодаря приданому вы станете белее подвенечного платья даже в своих собственных глазах.
Растиньяк больше не колебался.
Он решил вечером пойти и предупредить Тайферов — отца и сына.
Вотрен отошел от него, и тогда папаша Горио шепнул ему на ухо:
— Сынок, вам грустно! Сейчас я вас развеселю.
Идемте!
Старый вермишельщик зажег от лампы свою витую свечечку.
Эжен, сгорая любопытством, последовал за ним.
— Зайдемте к вам, — предложил старичок, заранее взяв у Сильвии ключ от комнаты студента.
— Сегодня утром вы вообразили, что она не любит вас?
Она вас выпроводила от себя поневоле, а вы уж рассердились и ушли в отчаянии.
Чудачок!
Она ждала меня.
Понятно?
Нам нужно было пойти одним, чтобы устроить чудесную квартирку, — через три дня в ней будете жить вы.
Не выдавайте меня.
Она хочет сделать вам сюрприз, но я не считаю больше нужным скрывать от вас наш секрет.
Это на улице д'Артуа, в двух шагах от улицы Сен-Лазар. Вы будете там жить по-княжески.
Мы достали обстановку, как для новобрачной.
За последний месяц мы понаделали немало дел, только не говорили вам.
Мой поверенный начал военные действия, у моей дочери будет тридцать шесть тысяч франков годового дохода — проценты с ее приданого; я потребую, чтобы ее восемьсот тысяч франков были помещены в доходное недвижимое имущество.
Эжен молчал и, скрестив руки на груди, шагал взад и вперед по своей жалкой неприбранной комнате.
Улучив мгновенье, когда Эжен повернулся к нему спиной, папаша Горио положил на камин футляр из красного сафьяна с тисненным золотым гербом рода Растиньяков.
— Я, сынок, ушел с головой в эти дела.
Но, надо сказать, я и для себя старался. Я сам очень заинтересован в том, чтобы вы переехали.
Если я попрошу вас кой о чем, вы не откажете мне, а?
— Что вы хотите?
— Над вашей новой квартирой, на шестом этаже, есть комната с ходом от вас, — так в ней поселюсь я, хорошо?
Я старею и живу слишком далеко от моих дочек.
Я не стесню вас.
Я просто буду жить там, каждый вечер вы будете рассказывать мне про дочку.
Вам это не будет помехой, а я услышу, когда вы будете приходить домой, и скажу себе:
«Он только что виделся с Фифиной.
Он ездил с ней на бал, она счастлива благодаря ему».
Если я заболею, лучшим лекарством для моего сердца будет слышать, что вы вернулись, двигаете стулья, ходите. Ведь у вас в душе останется так много от Дельфины! Оттуда мне два шага до Елисейских Полей, где мои дочки проезжают каждый день: я буду видеть их постоянно, а то иной раз я прихожу слишком поздно.
А может быть, она и сама зайдет к вам!
Я буду слышать ее голос, увижу, как она в утреннем капоте бегает туда-сюда или грациозно ходит, словно кошечка.
За последний месяц она опять стала такой, какой была в девушках, — веселой и франтихой.
Душа ее исцеляется, и этим счастьем она обязана вам.
О, для вас я готов сделать невозможное!
На обратном пути она мне только что сказала:
«Папа, я очень счастлива!»