Когда они говорят мне чинно: «Отец», на меня веет холодом, но когда они зовут меня папой, они мне представляются маленькими девочками, они будят во мне лучшие воспоминания.
Тогда я больше чувствую себя их отцом. Мне кажется, что они еще не принадлежат никому другому.
Старик вытер глаза, он плакал.
— Давненько не слыхал я таких слов, давненько не брала она меня под руку.
Да, да, вот уже десять лет, как я не гулял рядом ни с одной из дочерей.
А как приятно касаться ее платья, подлаживаться к ее шагу, чувствовать теплоту ее тела!
Сегодня утром я водил Дельфину всюду. Ходил с ней по лавкам. Проводил ее до дому.
О, дайте мне пожить близ вас!
Иной раз вам понадобится какая-нибудь услуга, я буду под рукой.
Ах, если бы этот толстый эльзасский чурбан умер, если бы его подагра догадалась перекинуться ему в живот, как счастлива была бы моя дочка!
Вы сделались бы моим зятем, вы стали бы открыто ее мужем.
Она до сих пор еще не знает, что такое наслаждения жизни, и так несчастна, что я прощаю ей все.
Бог должен быть на стороне любящих отцов.
— Он умолк, а затем, покачав головой, добавил: — Она вас любит очень, очень!
По дороге она болтала все про вас:
«Не правда ли, папа, он хороший, у него доброе сердце!
А говорит ли он обо мне?»
От улицы д'Артуа до пассажа Панорамы она мне насказала о вас всякой всячины. Наконец-то Фифина говорила со мной по душам.
В это счастливое утро я позабыл о старости и чувствовал себя легким, как перышко.
Я ей сказал, что вы отдали мне тысячу франков. Ах, милочка моя! Она была тронута до слез.
А что у вас на камине? — не вытерпел, наконец, папаша Горио, видя, что Растиньяк не двигается с места.
Эжен, совершенно удрученный, тупо смотрел на своего соседа.
Эта дуэль, назначенная, по словам Вотрена, на завтра утром, так резко расходилась с осуществленьем самых дорогих его надежд, что он переживал все как в кошмаре.
Он обернулся в сторону камина, заметил квадратный футляр, открыл его и увидел внутри листок бумаги, а под ними часы Брегета. На листке были написаны следующие слова:
«Хочу, чтобы каждый час вы думали обо мне, потому что…
Дельфина».
Последние слова, очевидно, намекали на какой-то эпизод в их отношениях.
Эжен умилился.
Внутри золотого корпуса часов был изображен эмалью его герб.
Эта дорогая и давно желанная вещица, цепочка, ключик, форма и орнамент — все отвечало его вкусам.
Папаша Горио сиял.
Конечно, он обещал дочери подробно описать радостное изумление Эжена от ее подарка, тем более что в этих юных волнениях души он принимал участие, хотя и в роли третьего лица, но, видимо, не менее счастливого.
Он уже успел полюбить Эжена и за его душевные качества и за счастье дочери.
— Пойдите к ней сегодня вечером, она вас ждет.
Эльзасский чурбан ужинает у своей танцовщицы.
Каким дураком смотрел он, когда мой поверенный выложил ему все начистоту.
А кто, как не он, уверяет, что любит мою дочь до обожания?
Пусть только прикоснется к ней, я убью его.
Одна мысль, что моя Дельфина в его… (он глубоко вздохнул), может толкнуть меня на преступленье, но это не было бы человекоубийством, ведь он — свиная туша с телячьей головой.
Так вы возьмете меня к себе, а?
— Конечно, дорогой папа Горио, вы хорошо знаете, что я люблю вас.
— Я это вижу, вы-то мной не гнушаетесь!
Позвольте вас поцеловать. — И он сжал студента в объятиях.
— Обещайте мне дать ей счастье!
Так вы пойдете к ней сегодня вечером?
— О да!
Мне только надо сходить по одному неотложному делу.
— Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?
— А правда!
Пока я буду у госпожи де Нусинген, сходите к господину Тайферу-отцу и попросите его назначить мне время сегодня вечером, чтобы переговорить с ним об одном крайне важном деле.