Хранить я буду твой покой.
— Боюсь, как бы он не заболел, — сказала Викторина.
— Тогда останьтесь ухаживать за ним, — ответил ей Вотрен. — Это ваша обязанность, как преданной жены, — шепнул он ей на ухо. — Он обожает вас, и вы станете его женушкой, предсказываю вам.
Итак, — произнес он громко, — они заслужили всеобщее уважение, жили счастливо и народили много деток.
Так кончаются все любовные романы.
Ну, мамаша, — добавил он, обернувшись и обнимая вдову Воке, — надевайте шляпку, парадное платье с цветочками и шарф графини. Я самолично иду за извозчиком для вас.
— И он вышел, напевая:
О солнце, солнце, божество!
Твоим раченьем спеют тыквы…
— Ей-богу, госпожа Кутюр, с таким человеком я была бы счастлива хоть на голубятне.
Папаша Горио, и тот напился, — продолжала она, оборачиваясь в сторону вермишельщика.
— Этот старый скряга ни разу и не подумал свести меня куда-нибудь.
Господи! да он сейчас упадет на пол!
Пожилому человеку непристойно пить до потери рассудка.
Да и то сказать, чего нет, того не потеряешь. Сильвия, отведите апашу к нему в комнату.
Сильвия, поддерживая старика подмышки, повела его и бросила, как куль, прямо в одежде поперек кровати.
— Милый юноша, — говорила г-жа Кутюр, поправляя Эжену волосы, падавшие ему на глаза, — совсем как девушка: он не привык к излишествам.
— О, я тридцать один год держу пансион, и немало молодых людей прошло, как говорится, через мои руки, — сказала вдова Воке, — но никогда не попадался мне такой милый, такой воспитанный, как господин Эжен.
Как он красив во сне!
Госпожа Кутюр, положите его голову себе на плечо.
Э, да она клонится на плечо к мадмуазель Викторине!
Детей хранит сам бог: еще немножко, и он разбил бы себе лоб о шишку на стуле.
Какая бы из них вышла парочка!
— Замолчите, голубушка, — воскликнула г-жа Кутюр, — вы говорите такие вещи…
— Да он не слышит, — ответила вдова Воке.
— Сильвия, идем одеваться.
Я надену высокий корсет.
— Вот тебе раз! Высокий корсет, это пообедавши-то? — возразила Сильвия.
— Нет, поищите кого другого вас затягивать; мне не пристало быть вашей убийцей.
От этакого неразумия и помереть недолго.
— Все равно, надо уважить господина Вотрена.
— Стало быть, вы очень любите своих наследников?
— Ну, Сильвия, довольно рассуждать, — ответила вдова, уходя к себе.
— В ее-то годы! — сказала Сильвия, указывая Викторине на свою хозяйку.
В столовой остались только г-жа Кутюр и ее воспитанница с Эженом, спавшим на ее плече.
Храп Кристофа разносился в затихшем доме, оттеняя безмятежный, прелестный, как у ребенка, сон Эжена.
Викторина была счастлива: она могла отдаться делу милосердия, в котором изливаются все лучшие чувства женщины, могла, не совершая тяжкого греха, ощущать у своего сердца биение сердца юноши, и что-то матерински покровительственное запечатлелось на ее лице, какая-то гордость этим чувством.
Сквозь сонм всяких мыслей, роившихся в ее душе, пробивались бурные порывы страсти, разбуженной теплым и чистым дыханием молодого человека.
— Бедная моя девочка! — сказала г-жа Кутюр, пожимая ей руку.
Старая женщина, любуясь, смотрела на ее страдальческое, непорочное лицо, озаренное в эту минуту сиянием счастья. Викторина походила на старинную икону, где живописец, не заботясь о подробностях, все волшебство спокойной, величавой кисти приберег для лика — желтоватого по тону, но в желтизне своей как будто отражающего золотистые оттенки неба.
— Маменька, а ведь он выпил не больше двух стаканов, — сказала Викторина, проводя рукой по волосам Эжена.
— Если бы он был кутила, дочка, он переносил бы вино так же легко, как и другие, — ответила г-жа Кутюр.
— Его опьянение служит ему к чести.
На улице раздался стук экипажа.
— Маменька, это господин Вотрен.
Поддержите господина Эжена.
Мне не хочется, чтобы этот человек застал меня в таком виде: он употребляет выражения, которые грязнят душу, да и в его взгляде есть что-то тягостное для женщины, точно он раздевает ее глазами.
— Нет, ты ошибаешься, — возразила г-жа Кутюр.
— Господин Вотрен хороший человек, отчасти в том же духе, что и мой покойный муж: грубоватый, но добрый, благодушный медведь.
В этот момент очень тихо вошел Вотрен и посмотрел на эту картину — на двух детей, точно ласкаемых светом лампы.