— Вы ошибаетесь, — ответил он.
— Коллен самая опасная сорбонна, когда-либо существовавшая в воровском мире.
Вот и все. Всем негодяям это хорошо известно: он их знамя, их опора — словом, их Бонапарт; он общий их любимец.
Такой ловкач никогда не оставит нам своего чурбана на Гревской площади.
Мадмуазель Мишоно не поняла; тогда Гондюро объяснил ей два слова, взятых им из воровского языка.
«Сорбонна» и «чурбан» — два сильных выражения блатного языка: воры первые почувствовали необходимость рассматривать человеческую голову с двух точек зрения.
«Сорбонна» — голова живого человека, его советчик, его мысль. «Чурбан» — презрительное обозначение ничтожества, в какое превращается та же голова, когда ее отрубят.
— Коллен разыгрывает нас, — продолжал он.
— Сталкиваясь с человеком, твердым, как брус английской стали, мы имеем возможность убить его, если ему вздумается при аресте оказать малейшее сопротивление.
Мы и рассчитываем на противодействие силой со стороны Коллена, чтобы завтра утром его убить.
В таком случае нет ни процесса, ни расходов на содержание, на стражу, и общество избавлено от всех хлопот.
Судебная процедура, вызов свидетелей, возмещение их расходов, казнь — то есть все необходимое, чтоб нам разделаться законным образом с любым из этих негодяев, обойдется куда дороже тысячи экю, которую вы получите от нас; не говоря уж об экономии во времени.
Всадив штык в брюхо Обмани-смерть, мы предупредим сотню преступлений и убережем от соблазна полсотни негодяев, которые будут держать себя благоразумно в соседстве с исправительной полицией.
Вот это и называется «хорошо организованная полиция». По мнению подлинных филантропов, действовать таким образом, — значит предупреждать преступления.
— И служить своей стране, — заметил Пуаре.
— Сегодня вы говорите вполне здраво, — ответил начальник полиции.
— Да, разумеется, мы служим своей стране. А люди весьма несправедливы к нам.
Мы оказываем обществу большие, но скрытые услуги.
Поэтому человеку мыслящему надлежит стать выше предрассудков, а христианину должно примириться с несчастными последствиями, возможными и в благом деле, когда оно осуществляется не общепринятым порядком.
Поймите, Париж есть Париж!
В этом объяснение моей жизни.
Завтра я со своими людьми буду наготове в Королевском саду. Имею честь кланяться, сударыня.
Пошлите Кристофа на улицу Бюффона к господину Гондюро, в тот дом, где вы меня видели.
Ваш покорный слуга, сударь.
Если когда-нибудь вас обворуют, прибегните ко мне, и вам вернут украденное: я к вашим услугам.
— И вот находятся болваны, которые выходят из себя от одного слова «полиция», — говорил Пуаре мадмуазель Мишоно.
— Этот господин очень любезен, а то, чего он требует от вас, — проще простого.
Следующему дню предстояло войти в список чрезвычайных дат истории «Дома Воке».
До этого наиболее выдающимся происшествием в тихой жизни пансиона было появление мелькнувшей, как метеор, графини де л'Амбермениль.
Но все должно было померкнуть перед событиями этого великого дня, к которому впоследствии сводились все разговоры г-жи Воке.
Прежде всего Эжен и Горио проспали до одиннадцати часов.
Сама вдова вернулась из театра Гетэ в полночь и пролежала в постели до половины одиннадцатого.
Продолжительный сон Кристофа, который допил бутылку, полученную от Вотрена, повел к тому, что весь обычный распорядок дня в пансионе был нарушен. Пуаре и мадмуазель Мишоно не имели ничего против того, что завтрак задержался.
Викторина и г-жа Кутюр спали до позднего утра.
Вотрен ушел из дому раньше восьми часов и вернулся только к завтраку.
Поэтому никто не возмущался, хотя было уже четверть двенадцатого, когда Сильвия с Кристофом отправились стучать во все двери, объявляя, что завтрак подан.
В отсутствие слуги и Сильвии мадмуазель Мишоно сошла вниз первой и подлила снадобье в принадлежавший Вотрену серебряный стаканчик со сливками для его кофе, которые подогревались в горячей воде вместе со сливками для остальных жильцов.
Старая дева рассчитывала на эту особенность в порядках пансиона, чтобы сделать свое дело.
Семь пансионеров собрались не сразу.
Когда Эжен, потягиваясь, спускался с лестницы последним, посыльный передал ему письмо от г-жи де Нусинген.
Она ему писала:
«По отношению к вам, дорогой друг, во мне нет ни ложного самолюбия, ни гнева.
Я ждала вас до двух часов ночи.
Ждать любимого человека!
Кто изведал эту пытку, тот не подвергнет ей никого.
Видно, что любите вы в первый раз.
Что случилось?
Я в тревоге.
Если бы я не боялась выдать тайну своего сердца, я бы отправилась узнать, что приключилось с вами: хорошее или дурное?
Но если бы я ушла или уехала из дому в такой час, разве я не погубила бы себя?