— На шею хорошенькой женщине, хотите вы сказать, — резко оборвала его мадмуазель Мишоно.
— Уходите-ка отсюда.
Это наше женское дело ухаживать за вами, мужчинами, когда вы больны.
Лучше пойдите прогуляйтесь, на это вы годитесь, — добавила она.
— А мы с госпожой Воке отлично выходим нашего дорогого господина Вотрена.
Пуаре вышел тихо и послушно, как собака, получившая пинок от своего хозяина.
Растиньяк ушел из дома, чтобы походить и подышать свежим воздухом, — он задыхался.
Ведь накануне он хотел помешать этому убийству, а оно свершилось точно в назначенное время.
Что же произошло?
Как ему быть?
Сознание, что он сообщник преступника, бросало его в дрожь.
Хладнокровие Вотрена продолжало страшить его.
— А если бы Вотрен умер, ничего не сказав? — спрашивал себя Растиньяк.
Он бегал по аллеям Люксембургского сада, словно его гнала стая гончих и ему чудился их лай.
— Ну, что, — крикнул ему Бьяншон, — читал «Кормчего»?
«Кормчий» была радикальная газета под редакцией Тиссо; после выхода утренних газет она давала сводку всех новостей дня, приходившую в провинцию на сутки раньше остальных газет.
— Там есть замечательное происшествие, — говорил практикант при больнице имени Кошена.
— Сын Тайфера дрался на дуэли с графом Франкессини, офицером старой гвардии, и граф всадил ему шпагу на два дюйма в лоб.
Теперь Викторина одна из самых богатых невест в Париже.
Эх, кабы знать!
Смерть — та же азартная игра!
Правда, что Викторина поглядывала на тебя благосклонно?
— молчи, Бьяншон, я не женюсь на ней никогда.
Я люблю прелестную женщину, любим ею, я…
— Ты все это говоришь так, точно изо всех сил стараешься не изменить ей.
Покажи-ка мне такую женщину, ради которой стоило бы отказаться от состояния досточтимого Тайфера.
— Неужели меня преследуют все демоны? — воскликнул Растиньяк.
— Где ты их видишь?
Что ты, с ума сошел?
Дай руку, я пощупаю пульс, сказал Бьяншон.
— У тебя лихорадка.
— Ступай к мамаше Воке, — ответил Растиньяк, — там этот разбойник Вотрен упал замертво.
— А-а! Ты подтверждаешь мои подозрения; пойду проверю, — сказал Бьяншон, оставляя Растиньяка в одиночестве.
Долгая прогулка студента-юриста носила торжественный характер.
Можно сказать, что он обследовал свою совесть со всех сторон.
Правда, он долго размышлял, взвешивал, колебался, но все же его честность вышла из этого жестокого и страшного испытания прочной, как железная балка, способная выдержать любую пробу.
Он вспомнил вчерашние признания папаши Горио, вызвал в своей памяти квартиру на улице д'Артуа, подысканную для него Дельфиной, вынул ее письмо, перечел и поцеловал.
«Такая любовь — мой якорь спасения, — подумал он.
— Бедный старик много выстрадал душой.
Он ничего не говорит о своих горестях, но кто не догадается о них!
Хорошо, я буду заботиться о нем, как об отце, постараюсь доставить ему побольше радостей.
Раз Дельфина меня любит, она будет часто приходить ко мне и проводить с ним день.
А важная графиня де Ресто — дрянь, она способна сделать отца своим швейцаром.
Милая Дельфина! Она гораздо лучше относится к старику и достойна любви.
Сегодня вечером я буду, наконец, счастлив».
Он вынул часы и залюбовался ими.
«Все так удачно сложилось для меня!
Когда полюбишь сильно, навсегда, то допустимо и помогать друг другу, следовательно я могу принять этот подарок.
Кроме того, я добьюсь успеха и верну ей все сторицей.
В нашей связи нет ничего преступного, ничего такого, от чего может насупиться даже самая строгая добродетель.