— Затем, обращаясь к нахлебникам, пояснил: — Пошевели я лишь пальцем, и вот эти три шпика выпустили бы из меня клюквенный сок на домушный проспект маменьки Воке.
Чудаки! Туда же, берутся подстраивать ловушки!
Услыхав такие страсти, г-жа Воке почувствовала себя дурно.
— Господи! От этого можно заболеть! Я же с ним была вчера в театре Гетэ, — пожаловалась она Сильвии.
— Немножко философии, мамаша, — продолжал Коллен.
— Что за беда, если вчера в Гетэ вы были в моей ложе? — воскликнул он.
— Разве вы лучше нас?
То, что заклеймило нам плечо, не так позорно, как то, что заклеймило душу вам, дряблым членам пораженного гангреной общества; лучший из вас не устоял против меня.
Коллен перевел глаза на Растиньяка, ласково улыбнувшись ему, что странно противоречило суровому выражению его лица. — Наш уговор, мой ангел, остается в силе, — разумеется, в случае согласия! Чьего?
Понятно.
— И он пропел:
Мила моя Фаншета Сердечной простотой…
— Не беспокойтесь, — продолжал он, — что мне причитается, я сумею получить.
Меня слишком боятся и не обчистят!
Каторга с ее нравами и языком, с ее резкими переходами от шутовского к ужасному, ее страшное величие, ее бесцеремонность, ее низость — все проявилось в этих словах и в этом человеке, представлявшем теперь собою уже не личность, а тип, образец выродившейся породы, некоего дикого и умного, хищного и ловкого племени.
В одно мгновенье Коллен стал воплощением какой-то адской поэзии, где живописно выразились все человеческие чувства, кроме одного: раскаяния.
Взор его был взором падшего ангела, неукротимого в своей борьбе.
Растиньяк опустил глаза, принимая его позорящую дружбу как искупление своих дурных помыслов.
— Кто меня предал? — спросил Коллен, обводя присутствующих грозным взглядом, и, остановив его на мадмуазель Мишоно, сказал: — Это ты, старая вобла?
Ты мне устроила искусственный удар, шпионка?
Стоит мне сказать два слова, и через неделю тебе перепилят глотку. Прощаю тебе, я христианин.
Да и не ты предала меня.
Но кто?..
Эй! Эй! что вы шарите там наверху! — крикнул он, услыхав, что полицейские взламывают у него в комнате шкапы и забирают его вещи.
— Птенчики вылетели из гнезда еще вчера. И ничего вам не узнать.
Мои торговые книги здесь, — сказал он, хлопнув себя по лбу.
— Теперь я знаю, кто меня предал.
Не иначе как этот мерзавец Шелковинка.
Верно, папаша взломщик? — спросил Коллен начальника полиции.
— Все это уж очень совпадает с тем, что наши кредитки прятались там наверху.
Теперь, голубчики шпики, там нет ничего.
Что до Шелковинки, то приставьте к нему хоть всех жандармов для охраны, а не пройдет и двух недель, как его пришьют.
Сколько вы дали Мишонетке? — спросил Коллен у полицейских.
— Несколько тысяч?
Я стою больше. Эх ты, гнилая Нинон, Венера Кладбищенская, Помпадур в отрепьях.
Кабы ты меня предупредила, у тебя было бы шесть тысяч.
А-а! Старая торговка человечьим мясом, ты этого не смекнула, а то сторговалась бы со мной.
Я бы дал их, чтобы избежать путешествия, которое мне совсем некстати и причинит большой убыток, — говорил он, пока ему надевали наручники.
— Теперь эти молодчики себя потешат и будут без конца таскать меня, чтобы измаять.
Отправь они меня на каторгу сейчас же, я скоро бы вернулся к своим занятиям, несмотря на соглядатаев с Ювелирной набережной.
На каторге все вылезут из кожи вон, только б устроить побег своему генералу, своему милому Обмани-смерть!
У кого из вас найдется, как у меня, больше десяти тысяч собратьев, готовых для вас на все? — спросил он гордо.
— Тут есть кое-что хорошее, — добавил он, ударив себя в грудь, — я не предавал никого и никогда!
Эй ты, вобла, — обратился он к старой деве, — посмотри на них. На меня они глядят со страхом, а при взгляде на тебя их всех тошнит от омерзения.
Получай то, что заслужила.
Он замолчал, посматривая на нахлебников.
— Какой у вас дурацкий вид!
Никогда не видели каторжника?
Каторжник такой закалки, как Коллен, тот самый, что перед вами, — это человек, менее трусливый, чем остальные люди, он протестует против коренных нарушений общественного договора, о котором говорил Жан-Жак, а я горжусь честью быть его учеником.
Я один против правительства со всеми его жандармами, бюджетами, судами и вожу их за нос.