Она вас ждет, идемте!
Он с такой силой тащил Эжена за руку, понуждая его итти, как будто похищал любовницу.
— Давайте обедать! — крикнул художник. Все взяли стулья и уселись за стол.
— Вот тебе раз, — сказала толстуха Сильвия, — сегодня одно горе, да и только, — вот и у меня баранина с репой подгорела.
Ну, будете кушать горелое, ничего не сделаешь!
Вдова Воке была не в силах выговорить ни слова, видя за столом вместо восемнадцати нахлебников лишь десять, но все старались ее утешить и развеселить.
Сначала заговорили о Вотрене и событиях дня, но вскоре, следуя извилистому ходу беседы, перешли на вопросы о дуэлях, каторге, судах, о несовершенстве законов и о тюрьмах.
В конце концов собеседники на тысячу лье отдалились от Жака Коллена, Викторины, ее брата, и, хотя их было только десять, они кричали громче двадцати: казалось, что собралось народу больше, чем обыкновенно; в этом и заключалась вся разница между нынешним обедом и вчерашним.
У этого эгоистического люда, который завтра же найдет для себя новую поживу среди парижских каждодневных происшествий, его обычная беспечность взяла верх; даже сама г-жа Воке поддалась надежде, звучавшей в голосе толстухи Сильвии, и успокоилась.
Весь этот день, с утра до вечера, представлялся Растиньяку какой-то фантасмагорией; несмотря на силу своего характера и крепкую голову, он, даже сидя в фиакре рядом с папашей Горио, все еще не был в состоянии привести в порядок свои мысли, и после стольких треволнений все рассуждения старика, проникнутые необычайной радостью, долетали до ушей Эжена как разговоры, которые слышишь сквозь сон.
— Все закончено еще утром.
Мы будем обедать втроем, вместе!
Понимаете?
Вот уже четыре года, как я не обедал с Дельфиной, с моей Фифиной, теперь она будет со мной весь вечер.
Мы с самого утра у вас.
Сняв сюртук, я работал, как поденщик. Я помогал носить мебель.
О, вы не знаете, какой милой Фифина бывает за столом, как она будет внимательна ко мне:
«Папа, покушайте вот этого, это вкусно!»
А когда она такая — я не в силах есть.
Да, давно мне не было с ней так хорошо, спокойно, как теперь!
— Значит, сегодня весь мир перевернулся? — сказал ему Эжен.
— Перевернулся? — удивился папаша Горио.
— Да никогда не было так хорошо на свете!
На улицах я вижу лишь радостные лица, только людей, которые жмут друг другу руки и целуются, таких счастливых, точно все они идут к своим дочкам лакомиться обедом, таким же вкусным, как и тот, что заказала при мне Фифина главному повару «Английского кафе».
Да при ней и редька покажется слаще меда.
— Я, кажется, прихожу в себя, — сказал Эжен.
— Извозчик, ну же, двигайтесь! — крикнул папаша Горио, подняв переднее стекло.
— Прибавьте ходу, я дам вам сто су на водку, если доставите меня через десять минут, куда вам сказано.
Услыхав такое обещание, извозчик помчался во всю прыть.
— Он же не двигается с места, — говорил папаша Горио.
— А куда вы меня везете? — спросил Растиньяк.
— К вам, — ответил папаша Горио.
Карета остановилась на улице д'Артуа.
Старик сошел первым и бросил кучеру десять франков с расточительностью какого-нибудь вдовца, которому в угаре наслажденья — все нипочем!
— Ну, идемте, — сказал он Растиньяку и, обогнув через двор новый красивый дом, с заднего фасада привел Эжена к дверям квартиры на четвертом этаже.
Папаше Горио не пришлось звонить. Горничная г-жи де Нусинген, Тереза, открыла дверь.
Эжен очутился в прелестной квартирке, состоявшей из передней, маленькой гостиной, спальни и кабинета с видом на какой-то сад.
Маленькая гостиная по своему уюту и по изяществу всей обстановки выдержала бы любое сравнение, и там при свете восковых свечей Эжен увидел Дельфину, сидевшую перед камином на козетке; она встала, положила ручной экран на доску камина и тоном глубокой нежности сказала Растиньяку:
— Оказывается, за вами надо посылать, господин недогада!
Тереза вышла.
Студент обнял Дельфину, прижал к себе и от радости заплакал.
После стольких тягостных волнений, за один день истомивших ум и сердце, резкий переход от зрелища в «Доме Воке» к этой картине вызвал у Растиньяка приступ нервической чувствительности.
— Я отлично знал, что он тебя любит, — шопотом говорил дочери папаша Горио, пока Эжен, совершенно разбитый, лежа на козетке, был еще не в силах ни говорить, ни дать себе отчет, откуда появилось это волшебство.
— Да идите же посмотрите, — сказала ему г-жа де Нусинген и, взяв его за руку, привела в комнату, которая мебелью, коврами и даже мелочами убранства напоминала комнату самой Дельфины, но была поменьше.
— Недостают только кровати, — заметил Растиньяк.
— Да, — ответила она ему, краснея и пожимая руку.
Эжен взглянул на нее: он был еще юн и понял, сколько истинной стыдливости заключено в душе любящей женщины.
— Вы принадлежите к женщинам, достойным поклонения, — сказал Эжен ей на ухо.
— Мы так хорошо понимаем друг друга, что я решаюсь вам сказать: чем сильнее, чем искреннее любовь, тем больше необходимы ей таинственность и скрытность.
Не выдадим нашей тайны никому.