За все, что здесь находится, вы не должны ни одного сантима.
Сумма небольшая — самое большее пять тысяч франков, и я даю их вам взаймы, а я не женщина, и от меня вы не откажетесь принять.
На клочке бумаги вы мне напишете расписку, а деньги отдадите после.
Эжен и Дельфина с удивлением взглянули друг на друга, и на глаза их навернулись слезы.
Растиньяк горячо пожал руку старику.
— Ну, что тут такого!
Разве вы не мои дети? — сказал папаша Горио.
— Милый папа, но как же вы это сделали? — спросила г-жа де де Нусинген.
— А-а, в этом-то вся штука!
Когда я уж убедил тебя поселить его поближе, я стал замечать, что ты покупаешь вещи точно для невесты, и сказал себе:
«Так она запутается!»
Ведь наш поверенный утверждает, что судебное дело против твоего мужа о возврате твоего состояния продлится больше полугода.
Ладно!
Я взял да продал мою бессрочную ренту в тысячу триста пятьдесят франков годового дохода: пятнадцать тысяч внес за пожизненный доход в тысячу двести франков, вполне обеспеченный недвижимостью, а из остальных денег заплатил, дети мои, вашим поставщикам.
Здесь наверху я снял комнатку за сто пятьдесят франков в год; на сорок су в день я буду жить по-княжески, да еще кое-что будет оставаться.
Платья мне почти не нужно, мне и старого не износить.
Целых две недели я все посмеиваюсь втихомолку, говоря себе:
«Уж и будут они счастливы!» Ну, а разве вы не счастливы?
— О папа, папа! — воскликнула г-жа де Нусинген, прыгнув на колени к отцу.
Дельфина осыпала его поцелуями, ласково прижималась белокурой головой к его щекам и орошала слезами старческое сияющее, ожившее лицо.
— Милый папочка! Да, вы настоящий отец!
Другого такого нет на свете.
Эжен любил вас и раньше, как же он будет вас любить теперь!
Папаша Горио уже десять лет не ощущал у своего сердца биенья сердца дочери. — Полно, дети мои, полно, Дельфина, — говорил он, — ты доведешь меня до того, что я умру от радости!
Сердце мое готов разорваться.
Слушайте, господин Эжен, мы с вами уже в расчете!
И старик сжал дочь в своих объятиях так неистово, так резко, что она вскрикнула:
— Ой, ты делаешь мне больно!
— Я сделал тебе больно, — сказал он побледнев.
Отец смотрел на нее с нечеловеческим страданием.
Чтоб описать лицо этого Христа-отца, пришлось бы поискать сравнений среди образов, созданных великими мастерами кисти для изображенья муки, которую претерпел спаситель человечества за благо всего мира.
Папаша Горио бережно поцеловал дочь в то место, где его пальцы нажали слишком сильно ее талию.
— Нет, нет, я не сделал тебе больно, — говорил он с вопрошающей улыбкой, — а вот ты своим криком мне причинила боль.
— Осторожно поцеловав дочь, он шепнул ей на ухо: — Все стоит дороже, но надо же отвести ему глаза, а то, чего доброго, он еще рассердится.
Эжен был потрясен беззаветной самоотверженностью старика и взирал на него с наивным и откровенным восхищением, которое охватывает молодые души каким-то священным трепетом.
— Я буду достоин всего этого! — воскликнул он.
— Милый Эжен, как прекрасно то, что вы сейчас сказали! — и г-жа де Нусинген поцеловала его в лоб.
— Ради тебя он отказался от мадмуазель Тайфер и ее миллионов, — добавил папаша Горио.
— Да, девочка любила вас; брат ее умер, и теперь она богата, как Крез.
— Зачем было говорить об этом? — упрекнул его Растиньяк.
— Эжен, — шепнула ему на ухо Дельфина, — теперь весь вечер мне будет грустно.
О, я буду вас любить всегда.
— Вот мой лучший день со времени вашего замужества! — воскликнул Горио.
— Пусть бог посылает мне любые страдания, лишь бы не страдания за вашу судьбу, а я все буду твердить себе:
«В феврале этого года я на одну минуту был так счастлив, как другим людям не доводится за всю их жизнь». Взгляни на меня, Фифина! — обратился он к дочери.
— Разве она не красавица?
Скажите мне на милость, встречали вы когда-нибудь женщину с таким цветом лица и с такой ямочкой на подбородке?
Нет? Правда, нет?
Это я создал такую прелесть! теперь же благодаря вам она будет счастлива и станет в тысячу раз красивее.
Если вам, дорогой сосед, нужно в раю мое место, уступаю его вам, а я могу пойти и в ад.