— Подойдите ко мне ближе, — сказал он дочерям, мешая в печке горящий торф.
— Мне что-то холодно.
Что с тобой, Нази?
Говори скорее, ты убиваешь меня…
— Дело в том, что моему мужу стало известно все, — сказала несчастная женщина.
— Помните, папа, недавний вексель Максима?
Так это был уже не первый.
Я оплатила их немало.
В начале января мне показалось, что у графа де Трай какое-то большое горе.
Мне он ничего не говорил, но читать в душе людей, которых любишь, так нетрудно: достаточно ничтожного намека, а кроме того, бывают и предчувствия.
Он стал таким ласковым ко мне и нежным, каким я никогда не видела его, и я чувствовала себя все более счастливой.
Бедный Максим! Как он потом сказал, это он мысленно прощался со мной, решив застрелиться.
Я так выпытывала, так его молила, я два часа стояла перед ним на коленях, и в конце концов он мне признался, что должен сто тысяч франков.
Папа! Сто тысяч!
Я с ума сходила.
У вас их не было, я высосала все…
— Нет, я не мог бы достать их, — ответил папаша Горио, — разве что украл бы.
Да, я пошел бы и на это.
И пойду!
Эта фраза, жалостная, как предсмертный хрип, выразила такую агонию отцовского чувства, доведенного до состояния бессилия, что обе сестры умолкли.
Да и какой эгоист мог оставаться безучастным к этому крику души, показавшему все глубину отчаяния, как брошенный в бездну камень дает понятие о глубине ее.
— Папа, я достала деньги, распорядившись тем, что не было моим, сказала графиня, заливаясь слезами.
Дельфина растрогалась и заплакала, прильнув головой к плечу сестры.
— Так это правда! — сказала она.
Анастази потупила голову; г-жа де Нусинген обняла сестру и, прижав к своей груди, поцеловала.
— Здесь ты всегда найдешь не осужденье, а любовь, — добавила она.
— Ангелы мои, — слабым голосом сказал им Горио, — нужна была беда, чтобы соединить вас, почему это так?
— Ради спасения жизни Максима, а с ней и моего счастья, — продолжала графиня, ободренная этим проявленьем участливой, горячей нежности, — я отправилась к одному ростовщику, — да вы знаете это исчадье ада, этого безжалостного Гобсека! И я продала ему фамильные бриллианты, которыми так дорожит граф де Ресто, и его и свои, все!
Продала! Вы понимаете?
Максим спасен! Но я погибла.
Ресто узнал все.
— Как?
Кто тебя выдал?
Я убью его! — крикнул папаша Горио.
— Вчера муж вызвал меня к себе.
Я пошла…
«Анастази, — сказал он таким тоном… (О, достаточно было этого тона, я поняла все!) — Где ваши бриллианты?» — «У меня». — «Нет, — ответил он, глядя на меня, — они здесь, на комоде». И он указал мне на футляр, прикрытый носовым платком.
«Вы знаете, откуда они?» — спросил он.
Я упала к его ногам… Я плакала, я спрашивала, какой смертью мне надо умереть.
— Ты так сказала! — воскликнул папаша Горио.
— Клянусь святым господним именем, тот, кто причинит вам зло, тебе иль ей, пока я жив, тот может быть уверен, что я сожгу его на медленном огне!
Я разорву его на части, как…
Слова замерли в его гортани.
— Кончилось тем, моя дорогая, что он потребовал от меня худшего, чем смерть… Не приведи бог ни одной женщине услышать то, что услыхала Я!
— Этого человека я убью, — спокойно произнес папаша Горио.
— Но у него одна жизнь, а мне отдать он должен две.
Ну, что же дальше? — спросил он, глядя на Анастази.
— И вот, — продолжала графиня помолчав, — он посмотрел на меня и сказал:
«Анастази, я скрою все, как в могиле, и мы останемся жить вместе: у нас есть дети.
Я не стану убивать господина де Трай на поединке: я могу и промахнуться; а если отделаться от него другим путем, можно столкнуться с правосудием.