Нази, Дельфина, ну же, вы обе правы и обе неправы.
Слушай, Дедель, — говорил он, подняв на баронессу глаза, полные слез, — ей нужны двенадцать тысяч, давай поищем их.
Не надо так коситься друг на друга. Он стал на колени перед Дельфиной.
— Ради меня попроси у нее прощенья, — шепнул он ей на ухо, — она более несчастна, правда ведь?
— Бедная моя Нази, — сказала ей дельфина, испуганная выраженьем отцовского лица, диким, безумным от душевной боли, — я была неправа, поцелуй меня…
— О, вы льете мне целительный бальзам на сердце! — воскликнул папаша Горио.
— Но откуда взять двенадцать тысяч франков? разве пойти за кого-нибудь в рекруты?
— Что вы, папа? Нет, нет! — воскликнули обе дочери, подходя к отцу.
— Бог вознаградит вас за одно это намерение, всей нашей жизни нехватит, чтобы отблагодарить вас! Правда, Нази? — сказала Дельфина.
— А кроме того, милый папа, это была бы капля в море, — заметила графиня.
— Так, значит, и своей кровью ничему не помочь? — с отчаяньем воскликнул старик.
— Я буду рабом у того, кто спасет тебя, Нази!
Ради него я убью другого человека.
Пойду на каторгу, как Вотрен! Я… Он вдруг остановился, как пораженный громом. — Нет, ничего! — сказал он, рванув себя за волосы.
— Кабы знать, где можно украсть… Только нелегко найти такой случай. Чтобы ограбить банк, нужны люди, время.
Видно, пора мне умирать: не остается ничего другого.
Я больше ни на что не годен, я больше не отец!
Нет!
Она просит, она нуждается! А у меня, бездельника, нет ничего.
Ах ты, старый лиходей, у тебя две дочери, а ты устроил себе пожизненную ренту!
Ты, значит, их не любишь?
Подыхай же, подыхай, как собака!
Да я хуже собаки, собака вела бы себя лучше!
Ох, голова моя! В ней все кипит!
— Папа, будьте же благоразумны! — закричали обе женщины, обступая его, чтобы он не вздумал биться головой об стену.
Горио рыдал.
Эжен в ужасе схватил свой вексель, выданный Вотрену, со штемпелем на бóльшую сумму, переправил цифры, оформил как вексель на двенадцать тысяч приказу Горио и вошел в комнату соседа.
— Сударыня, вот нужные вам деньги, — сказал он графине, подавая ей вексель.
— Я спал, ваш разговор разбудил меня; благодаря этому я узнал, сколько я должен господину Горио.
Вот обязательство, которое вы можете учесть, я оплачу его точно в срок.
Графиня стояла неподвижно, держа в руках гербовую бумагу.
— Дельфина, — проговорила она, бледнея, дрожа от гнева, ярости и бешенства, — я все тебе прощала, свидетель бог, но это!..
Господин де Растиньяк был рядом, ты это знала.
У тебя хватило низости отомстить мне, заставив меня невольно доверить ему мои тайны, мою жизнь, жизнь моих детей, мой позор, мою честь!
Так знай же, ты для меня ничто, я ненавижу тебя, я стану мстить тебе, как только можно, я…
Злоба не давала ей говорить, в горле пересохло.
— Да это же мой сын, он наш, твой брат, твой спаситель! — восклицал папаша Горио.
— Обними его, Нази!
Видишь, я его обнимаю, — продолжал старик, в каком-то исступлении прижимая к себе Эжена.
— О дитя мое!
Я буду больше, чем отцом, я постараюсь заменить тебе семью. Я бы хотел быть богом и бросить к твоим ногам весь мир.
Ну, поцелуй же его, Нази!
Ведь это не человек, а просто ангел, настоящий ангел.
— Оставь ее, папа, сейчас она не в своем уме, — сказала Дельфина.
— Я не в своем уме! Не в своем уме!
А ты какова? — спросила графиня де Ресто.
— Дети мои, я умру, если вы не перестанете! — крикнул папаша Горио и упал на кровать, точно сраженный пулей. — Они убили меня! — пролепетал старик.
Графиня взглянула на Эжена, который застыл на месте, ошеломленный этой дикой сценой.
— Сударь… — вымолвила она, договаривая всем выражением лица, взглядом, интонацией и не обращая внимания на своего отца, которому Дельфина поспешно расстегнула жилет.
— Я заплачу и буду молчать, — ответил Растиньяк, не дожидаясь вопроса.