Она улыбнулась, но поборола свою радость, чтобы удержать разговор в границах, требуемых обстановкой.
Никогда еще не приходилось ей слышать такие трепетные излияния юной искренней любви. Еще немного — и она бы не сдержалась.
— Эжен, разве вы не знаете, что делается в свете? — переменила она тему разговора.
— Завтра весь Париж будет у виконтессы де Босеан.
Маркиз д'Ажуда и Рошфиды условились ничего не разглашать; но завтра король утвердит брачный контракт, а ваша бедная кузина еще не знает ничего.
Она не может отменить прием, но маркиз не будет на балу.
Все только и говорят об этом событии.
— А свет доволен такой подлостью и в ней участвует!
Неужели вы не понимаете, что госпожа де Босеан умрет от этого?
— Нет, — усмехаясь, ответила Дельфина, — вы не знаете женщин такого склада.
Да, завтра к ней приедет весь Париж, и там буду я. Этим счастьем обязана я вам.
— А может быть, это одна из тех нелепых сплетен, какие во множестве гуляют по Парижу? — заметил Растиньяк.
— Завтра мы узнаем правду.
Эжен не вернулся в «Дом Воке».
У него нехватило духу расстаться с новой, собственной квартирой.
Накануне ему пришлось уйти от Дельфины в час ночи, теперь Дельфина в два уехала домой.
На следующее утро он встал поздно и до полудня ждал Дельфину, приехавшую завтракать к нему.
Молодые люди так жадны до этих милых ощущений счастья, что Растиньяк почти забыл о папаше Горио.
Свыкаться с каждой вещью изящной обстановки, собственной, своей обстановки, казалось ему каким-то непрерывным празднеством. В присутствии Дельфины все здесь приобретало особенную ценность.
Тем не менее около четырех часов дня влюбленные подумали и о папаше Горио, вспомнив, как был он счастлив надеждой переехать в этот дом.
Эжен указал на то, что раз старику грозит болезнь, то нужно скорее перевезти его сюда, и, расставшись с Дельфиной, побежал в «Дом Воке».
За столом не было ни Бьяншона, ни папаши Горио.
— Ну, наш папаша Горио скапутился, — заявил художник.
— Бьяншон наверху, у него.
Старикан виделся с одной из дочерей, графиней де Ресторама. После этого он вздумал выйти из дому, и ему стало хуже.
Скоро наше общество лишится одного из своих лучших украшений.
Растиньяк бросился наверх.
— Господин Эжен!
Господин Эжен, вас зовет хозяйка! — крикнула ему Сильвия.
— Господин Эжен, — обратилась к нему вдова, — вы и господин Горио обязались выехать пятнадцатого февраля.
А после пятнадцатого прошло уже три дня, — сегодня восемнадцатое; теперь вам обоим придется заплатить мне за весь месяц, но ежели вам угодно поручиться за папашу Горио, то с меня довольно вашего слова.
— Зачем? Неужели вы ему не доверяете?
— Доверять? Ему!
Да ежели старик так и умрет, не придя в сознание, его дочери не дадут мне ни лиара, а вся его рухлядь не стоит и десяти франков.
Не знаю зачем, но сегодня утром он унес свои последние столовые приборы.
Принарядился что твой молодой человек. И как будто даже, прости господи, нарумянился, — мне показалось, он словно помолодел.
— Я отвечаю за все, — сказал Эжен, вздрогнув от ужаса и предчувствуя катастрофу.
Он поднялся к папаше Горио.
Старик бессильно лежал в постели, рядом с ним сидел Бьяншон.
— Добрый день, папа, — поздоровался Эжен.
Старик ласково улыбнулся ему и, обратив на него стеклянные глаза, спросил:
— Как она поживает?
— Хорошо.
А вы?
— Ничего.
— Не утомляй его, — сказал Бьяншон, отводя Эжена в угол.
— Ну как? — спросил Эжен.
— Спасти его может только чудо.
Произошло кровоизлияние, поставлены горчичники; к счастью, он их чувствует, они действуют.
— Можно ли его перевезти?