— Немыслимо.
Придется оставить его здесь: полный покой, никаких волнений!
— Милый Бьяншон, — сказал Эжен, — мы будем вдвоем ухаживать за ним.
— Я уже пригласил из нашей больницы главного врача.
— И что же?
— Завтра вечером он скажет свое мнение.
Он обещал зайти после дневного обхода.
К сожалению, этот старикашка выкинул сегодня утром какую-то легкомысленную штуку, а какую — не хочет говорить; он упрям, как осел.
Когда я заговариваю с ним, он, чтобы не отвечать, притворяется, будто спит и не слышит, а если глаза у него открыты, но начинает охать.
Сегодня поутру он ушел из дому и пешком шатался по Парижу неизвестно где. Утащил с собой все, что у него было ценного, обделал какое-то дельце — будь оно проклято! — и надорвал этим свои силы.
У него была одна из дочерей.
— Графиня? — спросил Эжен.
— Высокая, стройная брюнетка, глаза живые, красивого разреза, хорошенькие ножки?
— Да.
— Оставь нас на минуту, — сказал Растиньяк, — я его поисповедую, мне-то он все расскажет.
— Я пока пойду обедать.
Только постарайся не очень волновать его: некоторая надежда еще есть.
— Будь покоен.
— Завтра они повеселятся, — сказал папаша Горио Эжену, оставшись с ним наедине.
— Они едут на большой бал.
— Папа, как вы довели себя до такого состояния, что к вечеру слегли в постель? Чем это вы занимались сегодня утром?
— Ничем.
— Анастази приезжала? — спросил Растиньяк.
— Да, — ответил Горио.
— Тогда не скрывайте ничего.
Что еще она у вас просила?
— Ох! — простонал он, собираясь с силами, чтобы ответить.
— Знаете, дитя мое, как она несчастна!
После этой истории с бриллиантами у Нази нет ни одного су.
А чтобы ехать на этот бал, она заказала себе платье, шитое блестками, оно, наверно, идет к ней просто прелесть как.
А мерзавка портниха не захотела шить в долг; тогда горничная Нази уплатила ей тысячу франков в счет стоимости платья.
Бедная Нази! Дойти до этого!
У меня сердце надрывалось.
Но горничная заметила, что Ресто лишил Нази всякого доверия, испугалась за свои деньги и сговорилась с портнихой не отдавать платья, пока ей не вернут тысячу франков.
Завтра бал, платье готово, а Нази в отчаянии!
Она решила взять у меня мои столовые приборы и заложить их.
Муж требует, чтобы она ехала на бал показать всему Парижу бриллианты, а то ведь говорят, что они ею проданы.
Могла ли она сказать этому чудовищу:
«Я должна тысячу франков, — заплатите»?
Нет.
Я это, конечно, понял.
Дельфина поедет в роскошном платье. Анастази не пристало уступать в этом младшей сестре.
Бедненькая дочка, она прямо заливалась слезами!
Вчера мне было так стыдно, когда у меня не нашлось двенадцати тысяч франков! Я отдал бы остаток моей жалкой жизни, чтобы искупить эту вину.
Видите ли, какое дело: у меня хватало сил переносить все, но в последний раз это безденежье перевернуло мне всю душу.
Хо! хо!
Не долго думая, раз-два, я прифрантился, подбодрился, продал за шестьсот франков пряжки и приборы, а потом заложил на год дядюшке Гобсеку свою пожизненную ренту за четыреста франков наличными.
Ну что ж, буду есть только хлеб! Жил же я так, когда был молод; сойдет и теперь.
Зато моя Нази проведет вечер превосходно.
Она будет всех наряднее.